Девочки

Тобирама был младшим. Эти несчастные полтора года разницы ему всю жизнь припоминали. Он донашивал одежду, прозвища, друзей, увлечения, манеру речи, движения и чего только ещё не перенимал. И чем старше, чем осознаннее он становился, тем больше это замечал и раздражался уже так, как брат никогда не умел. Вокруг Хаширамы девки всегда вились. Именно девки, и никак иначе Тобирама говорить не хотел, хотя остальных постоянно одёргивал — девочки, девчонки, девушки и женщины. Потому что они крутились навящиво, как мартовские кошки, и разве что не стонали от одного его взгляда в свою сторону. И сами смотрели на него маслянисто, с какой-то странной, неведомой Тобираме, смесью влечения и одержимости. А ещё всё старались дотронуться, задеть и погладить так, чтобы всё точно-точно было понятно, но только ему. Под бессмысленный гогот, сладкий, аж зубы скрипят, они поправляли ему волосы, ласково убирая за уши, одежду отряхивали и обязательно не отрывались ни на секунду от бёдер. Хаширама делал вид, что не замечал, но только ведь делал. Улыбался, румяный, и хитро щурился особо пришедшейся по нраву девушке; а сам нёс какую-то околесицу, зато так дремотно и приторно, что остальные заслушивались. Тобирама наблюдал поодаль, стоя под массивным фонарём. Им, всегда и всем, было плевать на хрупкую девичью честь. Клан Сенджу едва ли можно было назвать благородным семейством. Так — мелкие сошки, чернь и сброд, не воины — убийцы. И женщины тоже. Но ласка им была нужна абсолютно такая же, как и всем остальным. А может и больше, ведь какой-либо ханжеской моралью они себя ограничивали редко и несильно. Лишь иногда, чтобы совсем не потерять достоинство. Впрочем, терять достоинство с Хаширамой — честь. И никто бы не осудил. Тобирама только хмыкал, неприятно корча лицо, мерзко так, даже противно. Ему и так светило только самое ничего, так что может себе позволить сколько угодно кривить поганую улыбку. Он мог поставить все свои жалкие накопления, брошенные снисходительно отцом, что, пройдя мимо, можно запросто уловить ощутимый терпкий женский запах. А хакама, на которые нагло усаживались особенно распаленные спутницы, впору то ли сжигать, то ли отжимать. И он уверен, что выиграл бы. У Хаширамы так точно. Девицы эти не походили на столичных напомаженных кокеток, вежливых и учтивых; и на провинциальных запуганных дурочек не походили. Не боялись ни осуждения, ни сплетен, ни перешёптываний за спиной — это была малая плата за ночь с его братом. Они были открытыми и честными в своих желаниях, и в поселении царила атмосфера всеобщего обожания Хаширамы. Тобирама грязно сплёвывал, наблюдая со стороны. Ему как обычно останется только подбирать объедки, оставленные братом. И грех жаловаться, он с этим смирился бы с легкостью: какие там объедки — Хаширама надкусит и кинет, а то и нетронутую бросит. Ему ведь не в нужду, а у той волосы слишком длинные, а у этой голос не нравится, а про эту он уже и забыл. Только все они смотрели, раздеваясь, на Тобираму с немым разочарованием, ведь на брата он ни капли не был похож. А иногда взгляд был со стоящей в огромных глазах влагой, ведь отказы редко бывают приятными. И Тобирама учтиво не замечал. Они спали с не самым честным друг другу одолжением: так и быть, ты можешь в меня войти, конечно, думай о моём брате. А Тобирама правда старался изо всех сил. Он никогда не признался бы вслух, горделиво дёрнул бы носом, но на деле искренне хотел, чтобы хотя бы одна бегала за ним вот так. Он бы не предал, не бросил и не трепался об этом на каждом шагу. Он бы сделал все, что попросят, он бы сделал все, что мог. Да и научился бы, лишь бы на него хоть раз посмотрели с таким же жарким вожделением и искренним обожанием. И унизительнее секса с брошенными братом подругами было лишь позорное занятие самоудовлетворением. И на что! — снова только его девушки, снова льнут к нему, жарко шепчут что-то, скользя губами, и только не скулят, обтираясь о его колени. У Тобирамы внутренней гордости столько же, сколько фантазии и воображения. Себя на его месте он даже представить не силился. Снова донашивать за братом не хотелось, ему и так хватало липкого стыда на ладошках. Иногда и даже серьёзно он думал, что, быть может, найти попытаться парня. Послащавее, помилее — и будет ему счастье. Хотя сам честно признавался: задумал бы такое — первым был бы Хаширама. Может вот так бы он понял, от чего он так собирает вокруг себя дам: и ровесниц, и старше, да и помладше не брезгует; почему в радиусе пары сотен метров все женские особи сбегаются на него. Запахом привлекает? Как псина? Да к чёрту его. И Тобирама смотрел на него, презрительно щурясь. Понимал, что брат красивый, тут семи пядей во лбу не надо иметь, да и особых знаний в эстетике и анатомии тоже. На нём будто природа отыгралась — всё как на подбор: кожа ровная, на солнце прогретая, волосы тёмные, густые и прямые, волнами все лились по плечам и никогда не путались, глаза карие, светлые и тёплые. Даже чуть неидеальные зубы не мешали ему широко улыбаться, сражая всех наповал, а вздёрнутый нос добавлял ему умильности, которой не хватало большинству мужчин. А сам Тобирама вроде и не немощный совсем, и не кривой, и не косой. Да и похож ведь, хоть немного на брата да похож. А от него всех будто злая бабка, которой он чем-то насолил, отвадила. Замечали его либо в лоб столкнувшись, и тогда презрительного взгляда не избежать, либо если не старший — так и младшенький пойдет. И с братом поговорить об этом было стыдно, а считал ведь его самым близким другом и дорогим человеком, хоть посматривал с завистью. Да и неприятно, неприятно это все, меньше всего ему хотелось узнать, как и что делает он наедине с девочками. Брата он считал не лучше юдзё, хоть в лицо бы ему не сказал, даже прикрываясь смехом от неудачной шутки, как бы не кичился своей прямотой. Завидовал, презирал и тоже обожал. И мерзко от собственной грязи было не меньше, чем от скользких помыслов этих сидящих девушек на коленях, смеющихся и ласковых.