he loves

Дрим любит. Любит несколько раз глубоко вдохнуть, смотря, как раскидывая искры летит вниз алый огонёк. Вдохнуть так, чтобы кислород защекотал изнутри и, вытесняя всё накопленное, заставил вновь почувствовать себя живым. Любит уставиться на горячий рассвет, который словно настоящий пожар обволакивает сизые новостройки, заливает окна раскалённым металлом и медленно захватывает всё небо, по одной снимая с него яркие звёзды. Звёзды, что казались последним верным ориентиром среди всей этой густой непроглядной тьмы, звёзды, на которые так любил смотреть, подняв голову, Дрим. Он действительно любит. Любит, когда свежий ветер порывом вгоняет в него утро, справляясь лучше любого душа или кофе, вынуждая очнуться после очередной мучительно длинной ночи, полной мучительно бесконечной работы, притворства и фальши, постоянного ощущения пустоты и бесполезности, жутких монстров, что тяжело сопят в шею, в самый неподходящий момент имитируя отголоски воспоминаний и эмоций. Они отдаются противным эхом, кажется, во всём теле — именно поэтому парень так любит, когда его пробирает крупная дрожь от дозы никотина. Можно стряхнуть с себя весь липкий ужас, который постоянно возвращается вместе с надоедливо навязчивыми мыслями, можно почувствовать мимолётное облегчение, обнимая сухими губами фильтр, вкусить наливное яблоко умиротворения, что достаётся ему в последнее время слишком редко. Можно лишь одним плевком избавиться от всего, что так осточертело, прикрыть глаза и раствориться в тишине. Представить то самое, к чему так стремятся все адекватные люди, махнуть на это рукой и подумать о том, чего действительно хочется. А хочется лишь ещё одну сигарету. И Дрим любит. Любит, не понимая, почему вокруг его, казалось бы, холодной души всё будто горит — и встающее Солнце, заполняющее город своей кипящей кровью, и поскрипывающее кремниевое колёсико зажигалки, так и рвущееся создать новый язычок пламени. В зелёных глазах же лучи отражаются, а не вновь тлеющий табак, да? Любит, устало затягиваясь. Любит, но боясь, что он станет зависимостью похуже той, перед которой американец сейчас с удовольствием опускался на колени, накачивая нутро едким дымом.