Всё, что осталось

Леви устало опустился на край кровати, тихо вздохнул. Никто этого не услышал. За окном начинало темнеть, но яркие отсветы заката ещё окрашивали край небес, золотили краешки тонких облаков, вычерчивали контуры крыш. Туда — к закату, к солнцу — летели птицы. Но для Леви солнце уже зашло, зашло в тот чёртов день в Шиганшине, и с тех пор в его душе царил непроглядный мрак, холодный, сырой и мерзкий. Тьма тянула к нему липкие, скрюченные пальцы, и всё сложнее было не сдаваться. Помогали держаться на плаву, освещая путь, согревая изнутри — только воспоминания. Воспоминания об Эрвине Смите. Которые с годами неизбежно угасали, как Леви ни старался удержать их. Воспоминания — это всё, что ему осталось. Закрыв глаза, словно отгородившись занавесью век от окружающего мира, Леви попытался восстановить в памяти ускользающий образ. Он помнил силуэт — высокий, широкоплечий, всегда словно вырисованный светом. Помнил, как развевались крылья на спине, когда Эрвин скакал впереди. Помнил, как резко и в то же время плавно он вскидывал руку, приказывая отрядам рассредоточиться. Помнил, как Эрвин стискивал бока коня крепкими бёдрами и решительно дёргал за поводья, вынуждая повернуть на скаку. Помнил, как тот летел на УПМ — словно огромная хищная птица, внимательным орлиным взором оценивая всё под собой и вокруг себя… «Ты всегда всё видел. Видел больше, чем другие. Потому я и последовал за тобой. Думал, ты приведёшь человечество к победе, к свободе… Но я сам тебя убил. Прав ли я был, Эрвин, позволив тебе уйти, разрешив отдохнуть от этого паршивого мира? Возможно, прав. Но это единственный выбор, о котором я до сих пор сожалею.» Он помнил ладони Эрвина, шершавые и мозолистые от тренировок с УПМ. Помнил шишечку на среднем пальце правой руки — костяной нарост, выработавшийся за долгие годы держания толстой перьевой ручки. Помнил суховатую кожу на костяшках пальцев — от постоянной работы с бумагами. Помнил, какими тёплыми были эти руки, как опаляли кожу их осторожные касания. Эрвин весь был очень тёплым, словно его жгло изнутри — боль, чувство вины, одиночество, жажда… Его всегда словно лихорадило. Даже зимой, под снегопадом, его пальцы не замерзали — а тонкие бледные пальцы Леви были ледяными, как сосульки, и Эрвин сжимал их в своих широких ладонях и пытался согреть своим жарким дыханием. «Ты всегда был горячий, как чёртов титан. Казалось, укушу тебя — и из раны пойдёт пар. Ночами ты позволял греть об тебя ноги, а если я возражал — ты грел их сам, брал мои ступни своими тёплыми ручищами, и я вырывался, а ты смеялся. Ты так редко смеялся, Эрвин. И всегда сквозь смех я слышал боль, как будто тебе трудно было предаваться веселью в этом мерзком мире. Я понимаю тебя. Я теперь вообще не смеюсь, даже улыбаюсь вымученно. Ты был куда более искренним, несмотря на все маски, которые ты носил. Но со мной ты снимал их. Со мной ты был самим собой. Но так недолго, Эрвин, так недолго…» Он почти не помнил уже лица. Шли годы, и облик Эрвина ускользал, терялся в дымке, очертания размывались, и никак было не собрать их воедино. Леви ненавидел себя за это. Он старался изо дня в день, но не мог, лишь цеплялся за туман воспоминаний, а тот утекал, как вода сквозь пальцы. Эрвин умер — и он забыл его лицо. Забыл даже глаза. Но помнил ещё осязаемое ощущение голубого горящего взгляда — ощущение холодка на затылке, мурашек на спине, жара в паху, всего и сразу — будто тот цеплял за душу когтями, впивался и не отпускал, и тянул на себя, засасывая в пучину, из которой не выбраться. Леви сам прыгнул в ту пучину цвета зимних небес, и никогда об этом не жалел. Доведись ему снова принять решение — последовать ли за этими сверкающими, как звёзды, глазами — он всё равно пошёл бы за ними, даже зная, чем всё это в конце концов закончится. «Только посмотри на меня снова, обожги этим льдом, и я пойду за тобой, Эрвин. Пойду куда угодно. Даже если ты прикажешь убить всё человечество до последнего — я сделаю это, или умру, пытаясь, ведь если ты приказываешь, значит, так нужно, значит, это правильно, и тому есть причина, которую я просто не могу разглядеть.» Леви забыл и голос. Голос, который был таким твёрдым, решительным, резким, отдавая приказы, и таким мягким, приятным, плавным, когда они беседовали наедине. От одного этого голоса его вело, подкашивались ноги. Даже теперь — Леви был уверен — он узнал бы тот голос из тысячи других. Но когда он пытался вспомнить — жалкая, слабая память оказывалась не способна воспроизвести ни одного звука. Кроме имени. Леви помнил, как Эрвин произносил его имя. Это впечаталось в подкорку, выжглось на сердце, звучало в ушах непрестанно. Эрвин произносил его кратко, единым выдохом, и оно так правильно звучало в его устах, так естественно срывалось с языка, что если бы даже Леви звали как-то иначе, он изменил бы себе чёртово имя, лишь бы слышать его снова и снова вылетающим из этих губ. «Позови меня, Эрвин. Позови оттуда, из чертогов смерти — и я последую за тобой в ту же минуту. Ты ведь знаешь, меня здесь ничто больше не удерживает. Я потерял мать, потерял Фарлана и Изабель, потерял Кенни, потерял свой отряд, даже чёртову Ханджи… Только старая чашка да твоя нашивка - вот и всё, что эта жизнь ещё не забрала у меня. Она забирает даже память о тебе. Если я забуду тебя, мне просто не хватит сил дышать дальше, ты же знаешь. Не ускользай от меня, Эрвин. Останься. Мы так хотели выйти за стены, и мир за ними такой огромный. Но он без тебя такой пустой. Такой пустой и бессмысленный. Он ведь и не нужен был мне. Я хотел отвоевать этот мир лишь для тебя, подарить его тебе, чтобы увидеть твоё лицо, сияние твоих глаз, твою улыбку. Мне самому не нужны ни горы, ни моря, мне хватило бы для существования того тесного, крошечного пространства в твоих объятьях. Я живу, Эрвин, но живу бессмысленно. Мыкаюсь, как слепой щенок, потерявший мать. Я мёртв без тебя. Ты же видишь это, правда? Я не знаю, для чего я здесь. Я как старая, сломанная игрушка, которая всё валяется в ящике, и которую никак не выкинут. Только ведь игрушки обычно оказываются брошенными своими выросшими хозяевами. А я своего хозяина убил. Приказал умереть. Потому что ты был более сломанной игрушкой, чем я, Эрвин. Мы два дурака, которые пытались притворяться людьми, пытались сделать вид, что нам важен мир, что мы сражаемся за чёртову свободу человечества. Но ты был всего лишь ребёнком, который хотел доказать теорию отца, а я — был всего лишь ребёнком, который хотел быть рядом с тобой. Прости меня, Эрвин. Я упрямый. Я буду умирать здесь до последнего. Ты говорил, лишь живые придают смысл жертвам мёртвых, их утраченным жизням. И пока я могу, я буду помнить тебя. Буду хранить эту память. Потому что если в чьей-то жизни и был смысл — то только в твоей. Для меня — только в твоей. Когда я сдохну, оставлю этот мир — останется очень мало тех, кто помнит тебя. Почти никого, кто относился к тебе хорошо. И совсем ни одного человека, который знал тебя настоящим, Эрвин, таким, каким ты был только со мной. Ни одного. Поэтому я буду жить, чтобы жила и память о тебе. Хотя бы только в моём ссохшемся, расколотом сердце. Так что и ты не ускользай. Позволь тебя помнить, Эрвин. Это всё, что мне осталось.»