Насквозь

Девочка прошила этот мир насквозь своим присутствием, и теперь он закольцован вокруг нее, только неё одной. Теперь он не может жить без нее, теперь он находится под ее контролем. И не только сам мир, как место, но и каждый его обитатель, само время пропиталось её присутствием. Она проходила этот мир насквозь раз за разом, изучила его полностью, знает наизусть каждый уголок, каждый кустик, каждый камень и каждый цветок, – всё здесь ей знакомо. Теперь этот мир зависит от нее, находится под ее контролем и ее покровительством. Нужно ли ей это? Нет, безусловно нет. Фриск хотела быть обычным ребенком, только сейчас она может это понять. От этой власти она не получает ровным счётом ничего, кроме, разве что, совершенно ненужного бессмертия и бесконечного чувства вины. Фриск отчётливо понимает, что между ней и Флауи нет почти никакой разницы, когда, чисто из любопытства, решает уничтожить мир, пользуясь данной ей властью. Она вновь просыпается на золотых цветах, лютиках, вдыхает их аромат, медленно поднимает голову, но между тем уже знает, что в этот раз она попытается узнать пределы своих возможностей. Она встаёт и даже не планирует подбирать лежащую на земле ветку, которая раньше была её верной спутницей. Фриск становится страшно, когда она заносит нож над Ториэль. Страх, колючий и холодный, мгновенно окутал обычно решительное сердце и словно отколол от него что-то. Девочка закрыла глаза и резко взмахнула руками, почувствовав, как нож встречает на своем пути что-то мягкое, теплое, пушистое, – это не воздух. Фриск открыла глаза, когда мама уже обратилась в пепел. Глаза моментально наполнились слезами, а в памяти круг за кругом понеслись последние слова мамы: «Ты правда так сильно меня ненавидишь?». Нет, нет, нет! «Теперь я понимаю, кого защищала, держа тебя здесь…» – конечно её, её, Седьмое Дитя, её, Фриск! «Не тебя… а их…»… неправда! Неправда! Неправда! Девочка с ненавистью и ужасом уставилась на собственные руки, а за спиной знакомый голос, её собственный, тихо произнес – «Сволочь» Фриск страшно, когда она подходит к мосту. Девочка, сглатывая слезы, обвела взглядом старый-добрый мост, созданный, чтобы через него не мог пройти человек, но между тем неспособный задержать хоть кого-то… как бы она хотела, чтобы этот мост задержал её и закончил этот бессмысленный эксперимент, чтобы ей не пришлось идти дальше или хотя бы чтобы она оставалась одна. Но, увы, за спиной уже давно послышались мягкие шаги, а темный силуэт среди деревьев она не могла не заметить. Впервые встреча со старым другом для нее мучительна. Впервые она не хочет видеть того, кто все знает, потому что ей есть что скрывать. Она не хочет смотреть ему в глаза, слышать его голос, не хочет убивать его, вгрызаясь ножом в кости, разрывая одежду, разрезая чистую и светлую Душу. Фриск рефлекторно спрятала нож за спину, поворачиваясь лицом к старому другу, и опустила голову так низко, чтобы не видеть его лица, не смотреть ему в глаза и в итоге уставилась на милые розовые тапочки. — Что ж, эм… полагаю, это твой намек на улыбку, а? – в его голосе послышалась неуверенность. Девочка кивнула, между тем разрываясь от вопросов. Почему он так спокоен? Он не знает? Не может этого быть. Санс в любом случае видит её статистику, знает её УР, видел нож в её руках, так почему не вступает с ней в битву, не пытается её уничтожить, не пронзает ее насквозь своей магией? Она это заслужила. Дальнейшую речь старого друга она почти не слушает, рассматривая его и свою обувь и пытаясь сдержать слезы. Она слушает его, но не слышит. Она слышит голос в своей голове, который с насмешкой цедит ей в ухо: «Ты не можешь взглянуть ему в глаза? Что, убийца матери, не хватает сил поднять головку? Чувствуешь эти грехи, ползущие по твоей спине? И как они, тяжёлые? Вспомни каждую невинную жизнь, которую ты отняла» Папирус с улыбкой наклонил голову и раскрыл руки для действительно широкого объятия. Фриск почувствовала, как крупно дрожат плечи, и уже даже не скрывала истерики. Она… идёт по опасному пути? Да, ты прав, как же ты прав… как бы она хотела закончить этот путь, но руки уже не слушаются, а голос любопытства громко насмехается над моралью. Ее УР в итоге достигает девятнадцати. Фриск знала, что будет идти, низко опустив голову, поскольку в Зале Правосудия сил на то, чтобы поднять глаза, ей точно не хватит. Она должна была бы понимать, на что идёт, не так ли? Но, почему-то, девочка не обдумала то, насколько громким будет голос совести, что он будет кричать так, что её барабанные перепонки, кажется, вот-вот взорвутся от несуществующего звука, а Душа треснет пополам. Девочка даже не прятала нож за спиной, зная, что уже давно известна всему Подземелью, как бесжалостная убийца, а потому она просто шла и слушала собственные шаги, такие возмутительно громкие посреди этой тишины. Девочка остановилась возле Точки Сохранения, аккуратно прикоснувшись к ней рукой, почувствовала определенный прилив сил и сделала ещё несколько шагов. Знакомый силуэт появился в тени одной из колонн, словно прячась от солнечного света, льющегося сквозь витражные окна. Санс шагал мягко, тихо, как кошка, почти беззвучно ступая по каменным плитам, осторожно и спокойно приближаясь к Фриск. Надо же, а ведь когда-то он звал её другом, а сейчас – сейчас сверлит её тяжёлым взглядом исподлобья, таким темным, что глазницы почти сливаются с мешками от недосыпа под ними. Девочка отвела взгляд, заранее понимая, что не сможет смотреть ему в глаза, и сделала вид, будто её заинтересовали витражи, которые, хотя и были красивы, сейчас волновали её меньше всего. Фигурка у скелета тоненькая, почти детская, на вид со стороны и не дашь ему больше двенадцати. Кажется, он дрожит, хотя твердой походкой Санс никогда не отличался. Вокруг шеи обмотан какой-то кусок ткани, издалека не видно, хотя Фриск уже прекрасно поняла, что это – ярко-алый шарф, всё, что осталось от Папируса после ее, так сказать, победного марша. Старый друг смотрит на нее спокойно, почти смирившись, и, лишь когда свет падает определенным образом, можно заметить высохшие соленые дорожки на костяных щеках. Пожалуйста, пошути. Скажи, что все это сон. Назови её последней тварью. Только не смотри так пристально, словно пытаясь найти на ее лице что-то. — Эй, – тихо, спокойно, почти по-доброму заговорил он, и Фриск прекратила изучение интерьера, ожидая того, что ей, убийце, могут сказать. – Ты была занята, не так ли? Парень выдавил тихий смешок. Кажется, это называется сарказм. Девочка чуть наклонила голову, бросив быстрый взгляд на ненавистное оружие, которое хотелось отбросить в сторону и забыть навсегда. Была занята, да? Чем же, интересно… Проклятый нож, отвратительный кусок железа, был облеплен пылью, сбрызнут кровью, на острие красовалась чешуя и прилипший кусочек ткани, а после встречи с металлическим корпусом Меттатона лезвие чуть-чуть выгнулось, став, казалось, ещё опаснее. Мерзость. — Слушай, у меня есть для тебя вопрос. Фриск вздернула голову. Вопрос? Какие тут могут быть вопросы?! Просто убей её! Ну! Пожалуйста! Помоги ей искупить все её грехи! Девочка была готова попросить об этом вслух, но низкий, мелодичный голос монстра вновь нарушил тишину Зала. — Как ты думаешь, может ли самый плохой человек на свете измениться? Может ли кто угодно стать лучше, если только попытается? По телу пробежала дрожь. Он цитирует… цитирует своего брата, изменяя его утверждение под вопрос. Девочка не стала отвечать, понимая, что не знает ответа на этот, казалось бы, простой, почти риторический вопрос. Послышался тихий, иронический смешок. Санс наклонился, согнувшись пополам, словно надломившись, смеясь сначала почти беззвучно и спокойно, а потом все громче, громче, так, что когда он выпрямился, по Залу Суда эхом разносился жуткий, безрадостный хохот. Хохот того, для кого нет никакой надежды. Фриск и подумать не могла, что так может смеяться обычный деревенский подросток. Фриск и подумать не могла, что так может смеяться её друг. — Ладно, ладно, если не хочешь, можешь не отвечать. Создавалось впечатление, что они говорят о погоде. Так спокойно и вежливо, хотя эхо разносило этот жуткий смех по Залу всего пару секунд назад. Парень чуть опустил взгляд и вновь заговорил, интонацией почти не выдавая той ярости, что, Фриск была уверена, так и кипела в нем. — Есть вопрос получше. Его голос стал чуть серьезнее, но все равно оставался каким-то… безэмоциональным? Нет, не то слово. Пустым, сухим, не выдающим настоящих чувств – да. Так уже ближе к правде. Он был холоден, как погода в Сноудине, и звучал так по-взрослому, так серьезно, что девочка начала сомневаться: точно ли это тот Санс, которого она всегда знала? Тот ли это фанат научной фантастики на трёх работах и вечно на позитиве? Тот ли это парнишка, с которым она сидела у Гриллби, с которым смеялась и шутила? Нет. И, пожалуй, в этом целиком и полностью её вина. — Ты хочешь плохо провести время? А вот это что-то новенькое. Девочка непонимающе уставилась на друга. Плохо провести время? Это как? Фриск слышала много, очень много, но ещё ни от кого не слышала ничего подобного, а потому и знать не могла, что это означает. Тут же последовало разъяснение. — Потому что, если ты сделаешь ещё хоть шаг вперёд… – парень вздохнул, фалангой указывая на плитки пола, – …тебе действительно не понравится то, что произойдет дальше. Какая-то внутренняя сила, называемая пагубным любопытством, словно подтолкнула Фриск в спину, заставив шагнуть вперёд. Санс пожал плечами. — Что ж. Простите, пожилая леди. Вот почему я никогда ничего не обещаю. Девочка едва ощутимо дернулась. Всего лишь одно такое напоминание об убитой ею же маме заставило Душу затрепетать, пробуждая что-то из самых её глубин. Обещание, о котором она прекрасно знала, защита, которую ей не должны были оказывать, забота, которой она не достойна, – всё это свернулось в один клубок, так похожий на снежный ком, который вот-вот догонит Фриск и раздавит её. — Сегодня замечательный день. Птицы поют, цветы благоухают. В эти дни такие дети, как ты… Щелчок, и мир окрасился черным и белым. Один лишь взгляд друга горел искренней ненавистью. Той ненавистью, которую Фриск, а она это точно знала, заслужила. Она не могла заранее знать, что он ей скажет, но была уверена: ничего хорошего. — …должны гореть в аду. В левой глазнице парня что-то вспыхнуло, но не как живой огонь, а холодно и спокойно, словно электрическая лампочка, только свет был ярко-голубым. Этот свет был таким же рациональным и безжизненным, как и силуэт напротив Фриск. Правда, этой светомузыкой долго девочке наслаждаться не пришлось: юноша поднял руку, что-то щёлкнуло, Душа Фриск окрасилась синим, и тут же ее понесло куда-то в сторону, прямо на острозаточенные кости. Мгновение – и несколько десятков магических снарядов пронзили Фриск. Насквозь. Так же, как она в свое время пронзала этот мир. Пожалуй, это лучшее начало её искупления.