Тривиальности

Календарь на стене похож на палитру CMYK: некоторые дни вычеркнуты чёрным маркером (key), некоторые легонько затронуты жёлтым фломастером (к сожалению, маркер того же цвета иссох ещё в прошлом месяце, да и похож был, по правде, на зелёный) (yellow), некоторые агрессивно закрашены розовым текстовыделителем, так, что края цвета фуксии вылезают за пределы клетки (magenta), и пара воскресений перечёркнута небесно-голубой полоской (cyan). Её личная палитра CMYK в чёрно-зелёном двоичном монохроме дней. Весело. Чёрный цвет — она просыпается в час, три и пять часов ночи. Будильник стоит на шесть ноль две, покорно звенит по расписанию, бряцает уже какой-то неразличимой из-за ватного звона в ушах мелодией, вроде бы даже любимой и приятной. Но всё равно неразличимой. Жёлтый — она просыпается в час ночи. Засыпает она в градации от шести вечера до полуночи, потому что спать — не-не! — ужасно, совершенно не хочется. У неё есть дневные дела, которые надо закончить, куча книг, которые надо прочитать, хоть мутный стиль автора, прогнанный сквозь шлифованное стекло, завесой встающее перед глазами, отпугивает вдвойне, куча слов, которые по прихоти злодейки-судьбы надо бы кому-то сказать. Но тем для разговоров нет. Розовый — она встаёт в три часа ночи. О, её календарь напоминает цветом весеннюю сакуру, немного подёрнутую зимними заморозками, с наполовину чёрными листьями. В календаре нет чистых дней. Когда-то, месяц, два назад, находилась суммарно целая неделя абсолютно белых квадратиков. Эти месяцы прошли. Синий — она просыпается в пять. Иногда засыпать обратно попросту не имеет смысла, поэтому она садится на край кровати, приваливается спиной к стене, и начинает в сумерках, под жарким светом лампочки — от ночника осталась только она, пластиковый абажур куда-то когда-то утащили — принимается втихаря читать какую-нибудь очередную книженцию, уже читанную ранее (об этом свидетельствуют загнутые уголки страниц на интересных моментах), игнорируя чёрные мушки перед глазами и треск словно бы от пустой радиоволны в голове. Последняя неделя так же черна, как и её мешки под глазами, уже сменившие цвет от желтоватого до голубого ранее. У неё, пожалуй, самая нетривиальная проблема для людей её возраста. Чёрный маркер, которым она вычёркивает свои опустевшие сны, заканчивается.

~~~

Дождь обнимает городские многоэтажки ватным непроницаемым одеялом с проседью тумана и бахромой ветров. На подоконнике незаметно сохнет герань. Сегодня не надо никуда идти. Это всё воспринимается как-то обыденно, будто так было всегда и быть должно. На весах — уже порядком поднадоевшие пятьдесят два с половиной килограмма. На справке из лаборатории — гемоглобин, еле дотягивающий до ста. Температура — тридцать пять и четыре. Рост — сто семьдесят пять. Великолепно. Конечно же, с таким живут. Она же живёт как-то. Есть, даже чтобы просто набрать вес, не хочется, хотя лежать на животе (как, впрочем, и просто лежать) становится неприятно, угловатые рёбра впиваются в жёсткий матрас. Выходить на улицу, просто чтобы "дышать воздухом", от которого якобы гемоглобина станет больше (ну что за чепуха), просто из принципа противно. Хотя погода для того восхитительная. Гулять под дождём — настоящим, проливным, холодным — и одновременно есть мороженое, не нарочно, но всё же очень успешно заболевая простудой — что может быть романтичнее? Слава судьбам, в ванной есть горячая вода, а на кухне ещё не пустой чайник. У неё есть время, чтобы понаблюдать за собственными нескладными коленками, сидя на кухонной батарее под металлическим белым фартуком, и вдоволь наглядеться на свои пальцы на ногах, покрасневшие от воды и от этого выглядящие ещё более нелепо — кривые короткие пальцы с угловатыми ногтями. Недели, дни. Месяцы, быть может. У неё одна из самых тривиальных проблем для людей её возраста: чайный пакетик перестаёт завариваться уже на восьмой раз.