Беззвездная ночь

Тёмные свечи чадят могильником. Серый дым поднимается вверх, дёргает застывший воздух. Дрожит ночная мгла, а в пустой комнате ухают совы. Глухой свист бьётся в ушах, отдавая ультразвуком на верхних нотах, и, о Архонты, как же хочется, чтобы это был лишь дикий ветер, перепутавший в этот раз окна. Но по полу ползут, извиваясь, матовые чернила - ещё немного - и схватят за ногу, уродливыми пальцами потянут на себя тело, и оно будет биться - да вырваться не сможет из умело сделанной тонкой паутины. Острая, гибкая, она будет душить и душить, пока разум не потеряется в лабиринте тёмных точек. Во век не сможет выбраться из лабиринта того глупое эхо пуганых мыслей, а потом затихнет колокольный звон в ушах... Тело отдастся на милость пустым глазницам да замораживающим объятьям, пустит в кровь свою, в вены, грязный, спертый воздух, заставляющий сосуды взрываться пустотой, и, корчась, образует ломанную, ужасающую фигуру... И холодно станет. Холодно до одури, но кожа к коже инстинктивно сожмется в порыве неясном тело глупое, мыслью несяной пролетит желание спрятаться - смешок во тьме и иглы в сердце будут наградой, покажется даже, что тепло-тепло становится... А глазницы напротив пустые, огнём синим светятся, мёртвым, злым огнём. Смотрят в чужой зрачок, впиваясь копьями глубоко-глубоко, доставая первобытный ужас и страх из глубины души. Внутри клубом поднимается чёрное, вязкое, вздувающееся волнами.. Отражение в осколках разбитое, мечется между сколами птицей, тенями, нитями. В зеркале под лунным светом синева блестит глянцем, а за спиной ни звездочки не видно. Да и Луны пятнистой там тоже нет - он знает - лишь лик чужой проклятый да усмешка белым оскалом чудится. Так и получается - ни света, ни лучей, ни помощи. Оборачиваться страшно - вопьется клыками чудовище в шею, польется чёрная густая кровь из ран, забирая что-то важное, и ищи-свищи потом - что забыл за вечность проклятую. В голове ни единой мысли - пустота гуляет в ней, как хозяйка, а вокруг ползут, лезут страшные, чёрные, мрачные, лишённые света и милосердия. Хочется кричать - да только хрип выходит из измученного горла. Звук бьётся, бьётся, режет связки, кожу, кости... Зрачки расширены, синевы не видать уже, закатываются за веки - тьма вновь беспощадно душит, зажимая когтями позвонки, словно указывая, в чьей власти сейчас бьётся жизнь - птичка бесправная. Скручивает на полу, до боли и хрипа, не выпрямиться, не дотянуться до света. Чудища в темноте радостно воют, за чужой агонией наблюдая, упиваясь мольбой отчаянной, стаей шакалов кружат вокруг, облизываются, тянут отвратительно липкие лапы с когтями-кинжалами к телу, разрывая сердце в клочья, лёгкие, живот... О, лишь бы света, лишь бы немного света! Но его нет и не будет, пропал давно, и лучинка гаснет, понуро голову опустив чернильную к полу, и пустота, темнота, тишина вокруг плачет...Кричит, ноет вместе с пустотой внутри, осколками разбивается и ранит, ранит, ранит... А внутри что-то подпрыгивает, колотится, просит выпустить. Волком воет. Волк тот бежать хочет - да некуда, сжимается на полу в безысходности, снежинками обрастает, замерзает и стынет... Сжавшееся тело сводит судорогой, и, кажется, скоро неестественно выгнется позвоночник, заломятся крыльями ломаными - переломанными руки. Пальцы ищут, царапая простынь, выход - не находят. Ещё одну кривую дугу описывает тонкая шея, голова на ней безвольно мотается - то кошмар не хочет отпускать своего вечного пленника. А снаружи пахнет пылью, все ещё сильно пахнет кровью. Змеями белыми, красными пятнами струится по воздуху. Запах этот забивает ноздри, заставляет давиться им, проникает в медленно сжимающиеся лёгкие. Воздуха не остаётся, агония режет и разрывает внутри чернильно чистой рекой. Уже кажется - ноги чужие бьют кровать неистово, чужие мысли бьют в голове набатом, разрывается чужая голова, хрустят чужие кости - впереди проклятье стоит, костлявые руки вытягивая, добродушно смеётся, скрипом по ушам, кровью по венам и больно-больно внутри становится. Это не ты, не ты, не ты, давай же! Больно, колючей проволокой по лицу и сердцу, но страх уступит, скалясь на конкурента - воспоминания, в клочья разорванные, встанут на миг на место, и воспаленным сознанием вспомнит тело о настоящей боли - об огне, о нечеловеческом крике, о леденящем дыхании смерти. Разум внезапно обретёт ясность небывалую, и вспомнит - Так умирала его родина, так умирало его глупое, глупое сердце, так умирает он сам до сих пор. В огне, в агонии, в ярости, в предательстве... Страшнее ли чудища пережитого конца? Руки спеленают в душащем объятии тело, и темнота отзовётся недовольным гулом - непослушная мысль раскаленная врывается внутрь, страшнее проклятья на коже вырезанного, страшнее невидимых падальщиков, страшнее белоснежных клыков. Больничная и стерильная пустота обретёт дом, и онемение на кончиках пальцев, стены белые, белые, белые как безразличие. Тёмные и уродливые пасти скалятся в углах - и внезапно хочется прижаться к тени ближе. Та смотрит, выжидая - ей бы вцепиться хваткой мёртвой в тело, почувствовать заполошенно бьющийся пульс под языком... Он ей руку будто в трансе протягивает - вот-вот ухватится, раздирая кожу, вырывая сердце на потеху под радостный вой - внезапно становится предельно ясно, что убивает его сознание по ночам. Не темнота. Не проклятье. Одиночество. Но не успевают пальцы схватиться за тень - как прекращается скрип и страшный вой, перестаёт душить пустота - восходит яркое, рыжее, величественное Солнце. Чудовища, униженно скуля, прячутся по углам, оставляя за собой только злобное шипение. Мстительно ждут следующего раза, но сегодня - отпускают. А он снова один. Снова слышит радостный птичий клекот под крышей. И снова дышит прерывисто, во рту сухость неимоверная, а тело трясёт как в припадке. На ладонях расцветают полумесяцы красные поверх старых отметин. Но он чувствует себя "собой" и понимает внезапно, с кристальной ясностью, что все чужие мысли, вырывающиеся с жалобным криком из головы, были его собственными, запрятанными так глубоко, чтобы никто не догадался, даже он сам, о темноте, гуляющей в сердце, о проказе, разрушающей тело, о слабости, вырывающейся с каждой вечностью на поверхность, о боязни одиночества лютого, что раздирает душу. Чтобы никто не узнал, сколько сил уходит в пустоту каждый раз, чтобы выбраться из проклятой ночи в новый лживый день.