Я люблю тебя, слышишь?

      Что такое любовь? В Интернете вам скажут, что это чувство самоотверженной, сердечной привязанности или склонность, пристрастие к чему-нибудь. Но любовь — это всегда что-то выходящее за рамки слов. Со временем краски любви выцветают, она обесценивается, потому что кому это надо. Кому надо чувствовать? Друзья бросают друг друга, любимые расстаются, хозяева предают своих питомцев, животные убивают друг друга. Любовь — это тяжело. Особенно, когда тот, кому ты её отдаёшь, вечно об этом забывает. И ты носишь в себе эту червоточину, через которую боль попадает в сердце.       — Я люблю тебя, слышишь? — он берёт чужое лицо в свои тёплые дрожащие ладони и смотрит мокрыми глазами в чужие. — Люблю, люблю, люблю. Ты просто мой друг, но я так тебя люблю. Слышишь?       Фиалковые глаза смотрят в ответ. Не понимает, за что ему такое счастье. Счастье, которое себя разрушает, которое плачет из-за него. Он молчит. Молчит, поджимает губы и отводит глаза.       — Не молчи, прошу, не молчи. Почему ты молчишь?       Дазай ненавидит тишину. Ненавидит её сильно, что хочет разорвать себе барабанные перепонки, когда в ответ ему достаётся лишь тишина. Тишина напоминает ему пустоту, которая заполняет его, когда Достоевского нет рядом, когда они опять порознь, когда он говорит о том, что не достоин всего этого. Осаму больно слышать такое, больно слышать, что кто-то, кого он любит, говорит о себе что-то плохое. Потому что он сам такой же. Сам устаёт, сам начинает винить себя, сам вцепляется в свои каштановые волосы и шепчет, что он идиот, который лучше бы умер. Если бы умер, то никому бы не достался. И Фёдор не говорил бы такое страшное «не достоин» Дазай иногда забывает вообще, что он тоже что-то умеет чувствовать, что у него тоже проблем гора выше Эвереста, что у него дела, что он тоже устал. Он отдаёт себя, в надежде получить то же самое, но получает в ответ лишь пустоту и тишину. Тяжело.       — Я. тебя. люблю. Ты мой самый лучший знакомый.       Другом не назовёт, потому что боится, что тишина заменится пустотой.       — Знакомый? Разве мы не друзья?       — Я боюсь быть твоим другом. У меня не получается дружить.       Глаза словно шоколад. Тают, но почему-то не вязкими сладкими каплями, а прозрачными солёными дорожками. Фёдор не хочет их видеть.       — Мне плохо, я устал, понимаешь, Фёдор? Я устал раздавать себя другим, я устал от тишины в ответ. Скажи что-нибудь, пожалуйста.       Но он не скажет, а Осаму завтра скажет ему всё забыть с улыбкой на лице. Потому что он сильный, он спотыкается, раздирает всё тело в кровь, поднимается сам, отталкивая протянутые ему руки, и идёт дальше. Когда плохо и не может встать, ляжет и никому не покажет слёз от боли в окровавленных ладонях и коленках. Он никому не верит, но даёт другим верить себе. Потому что он не хочет, чтобы о нём думали плохо. Хочет быть идеалом и идёт к этому. А Достоевский смотрит на это всё, совершенно его не понимая, и молчит.       — Я такой ужасный.       — Ты нормальный. — Шатен утыкается лбом в плечо и крупно вздрагивает от усталости. — Ты, блять, нормальный, слышишь? Но-рма-льный. Почему ты не хочешь со мной согласится? Почему вечно молчишь, почему ты молчишь? Почему я стараюсь не оставлять тебя в тишине, а ты молчишь-молчишь-молчишь, — даёт Достоевскому пощёчину, впивается пальцами в тонкую кожу щёк и тоскливо-зло смотрит в его глаза. — Ответь мне. Скажи в ответ что-нибудь. Не молчи, слышишь, не молчи. Меня бесит, что ты молчишь. Раздражаешь ужасно. Я устал отдавать себя всего, лишаться самого себя. Дай мне своих слов, чтобы восстановится. Я же умру, Достоевский. Умру и тебе не скажу. Таблеток наглотаюсь, вены вскрою, но тебе не скажу ни слова. У тебя меня не будет. У тебя никого не будет, ты же это знаешь.       «Шь» змеиным шипением врывается в мозг через уши, но Достоевскому всё равно. Он не умеет это делать.       — Почему ты вечно талдычишь мне о том, какой ты ужасный и почему я всё ещё с тобой? Я с тобой, потому что я не могу тебя оставить. Я тебя люблю, Фёдор, люблю больше, чем просто друга, люблю тебя больше, чем просто человека. Я люблю тебя как часть самого себя. Мы с тобой грёбаные половинки целого. Что ты будешь делать без меня?       — Хах, а что ты будешь делать без меня?       — Умру. Умру как Дазай Осаму, которого знают все. Если тебя убьют, я попрошу, чтобы меня тоже убили, умрёшь из-за болезни, я пойду и тоже умру, убьёшь сам себя — я выберу самую болезненную и медленную смерть и тоже уйду. Ты знаешь, я ненавижу боль. Но чтобы тебе было больно, я дам боли себя утопить.       Он так не может. Фёдор не сможет, как Осаму. Он ничего не сможет, он будет продолжать жить, как жил раньше.       — А я так не смогу. Я не тот, кому ты должен столько давать, Дазай. Пойми же это уже, — оплетает пальцами чужие запястья и отрывает кисти от своего лица.       — Да как же ты не понимаешь. Я бы давно тебя оставил. Нахера ты мне сдался, мудак? Но я не могу, понимаешь, я пытался! Раза два точно пытался, пытался хотя бы просто строить из себя обиженного, пытался тебя игнорировать, почему-то был уверен, что я смогу. Я не смог. Ты не можешь так, как я, а не могу, как ты. Пойми же это, я не продолжу жить. Я сам себя сломаю. Потому что я люблю тебя, дебил! А ты этого не понимаешь, тебе на это всё равно. Уёбок, блять. Я тебя так ненавижу, ты не представляешь. Так ненавижу, что хочу обнять и расплакаться, когда ты себя плохо чувствуешь! — Осаму наклоняет голову вперёд, пытаясь вырвать руки и чужих, орёт прямо в безразличное лицо. — Почему ты вечно забываешь о том, что у тебя есть я, который всегда на готов отдать тебе часть себя, почему, Фёдор Достоевский? Ответь. Просто ответь. Ответь хотя бы на моё «почему», раз не можешь ответить на мои «мне плохо» и «люблю».       — Потому что я не тот, кто это заслужил.       Удар коленом в живот, руки отпускают то, что держали. Дазай впивается ногтями в свою кожу и оставляет царапины. Он устал, он чертовски устал. Устал от упёртости Достоевского, устал оставлять свои слова витать в пустом звеняще-тихом воздухе.       — Ты делаешь мне больно. Невыносимо больно. Каждый раз, когда молчишь. Ты же это знаешь.       — Знаю. Но если это поможет тебе отпустить меня, то я продолжу.       — И тебе всё равно, что я умру от этого?       — Да.