Пап, бери глубже

Я ненасытно сглатываю видя как папа скользит языком по стройной талии, как он хищно смотрит на неё, пошло улыбаясь. Мои руки сминают одежду, моё тело хочет почувствовать сладкую разрядку, от вида возбужденного отца. Он не отрывает от мачехи взгляда, и спускается к её лону, оставляя мокрую, неровную дорожку. Я отчётливо вижу себя, на её желанном месте. Себя, что дёргается от едких движений его губ, по моему размеру. Себя, что толкает бёдрами вперёд, заполняя папину глотку. Себя, что не отрывает больших глаз от прекрасного лица, покрытое моим семенем.  — Вставь, Чимин, вставь, — шёпотом стонет она, извиваясь под папой как настоящая ядовитая змея.  — А если нет? — отцовский голос такой грубый, насмешливый, властный, до боли приятный, что венки по члену ошеломленно выпирают. Безусловно, это меня возбуждает до кончиков пальцем. Но, блядь, как же я хочу увидеть голого папу что изгибается подо мной, прося глубже и сильнее. Так же неподвижно, следя через маленькое отверстие шкафа за папиной фигурой. Я не могу сдерживать себя и поэтому моя рука гладит член через ткань, пока я прикусываю мякоть ладони.  — Чимин, быстрее, — хнычет она. И отец проникает сразу двумя пальцами в её лоно, начиная долбить. При этом кусая мочку уха и сексуально шепча всякие пошлости. Мои фаланги пальцев подстраиваются под быстрый темп папы и при всëм хотении громко стонать, я так же прикусываю ладонь. Он долбит с такой скоростью, с какой бы я бы долбил его. Долбил бы и похую если бы всё тело ныло, просило отдохнуть, я бы сделал всё что бы он получил охуенный оргазм и закатывал глаза как последняя шлюха.  — Папочка, хочу твоего члена, — в неудовлетворённости мычит шатенка. Ебанная сука много хочет.  — Ну так проси, — ухмылочка отца сияет на откровенную мольбу шлюхи.  — Папочка, папочка, — слащаво тянет она. — хочу твой большой, сочный член. Я с трудом переосилил хотение вырваться из шкафа и закричать о том что только я могу называть его папочкой, и только я могу прикасаться его обнажённого тела.  — Мм, детка, ты умеешь подбирать слова, — я бы мог злится на папу, но, хах, только я могу видеть что ему не приносит удовольствие трахать её. Как он впивается в стену пустыми глазами, желая поскорее кончить. Даже его член, с трудом встаёт. Но найти ответ зачем он продолжает с ней ебаться, я не могу.  — Я лишь говорю правду, папочка, — возможно только сейчас говоришь правду, а потом нагло пиздишь. Откровенно пиздишь и набиваешь кошелёк отцовскими деньгами. Затем их губы снова сливаются воедино и я поддаваясь своему ангелу похоти, продолжаю тереть член. Головка только заводится от неприятной ткани, что мешает ощутить нежные прикосновения пальцев. Мои зрачки расширяются, словно чёрная дыра в необъятном космосе. Папа резкими движениями освобождает своё идеальное тельце от неудобного костюма. Я возбуждено ликую. Обожаю видеть как отец делает плавные толчки в ней, двигаясь словно красивая волна под ярким солнышком, при этом его голое тело выглядит неимоверно великолепно и эстетично.  — Мммм, быстрее, папочка, — прикусывая нижнею губу, девушка потными ладошками блуждает по отцовскому рельефу груди, поëрзывая бёдрами. И, кажется мы стонем в унисон, когда по ушам проходится звук расстегивания ширинки, он заставляет содрогаться, впадая в дикое желание разорвать эти чёртовы брюки.  — Возьми меня, быстрее, — не может успокоиться мачеха. И я её отлично понимаю. И вот те неописуемые секунды, когда папа открывает вид на своё достоинство. Я кажется задыхаюсь, тело пронизывает терпким экстазом, наполненным только сладкими сценами пошлых мыслей о папе. Вот оно. Отец прикасается головкой её клитора, шумно вздыхая. Кислорода не хватает, дыхание перехватывает, как только папа строго шипит чувствуя как его сжимают внутри.  — Шлюха, прекращай, — его игривое поведение резко меняется на вкус неудержимой властности. Непослушно заставляя ещё сильнее сжаться мачехе, а мне больно сжать свой орган. Я хочу наслаждаться этим по несколько часов в день, безудержно дрочить на своего отца. Только так я могу ощутить настоящий оргазм. Но стоит только на секунду подумать, о том как я смогу хотя бы дотронуться до папиной головки, как я ментально кончаю. Я не знаю что могу испытать, если мои мысли воплотятся в реальность. Прервавшись на свои мысли, я и не заметил как отец уже полностью погрузился в плавный секс. Он двигается аккуратно, входя и выходя снова. Папа напоминает мне мелодию клубной музыки, под которую любовники движутся в танце так, как он движется в мачехе. Женское тело под папой наслаждается не меньше, она тихо постанывает, выгибаясь в спине.  — Ещё. Папочка, ещё, — растекаясь в экстазе, звонко просит мачеха.  — Да, папочка ещё, — до моих ушей доносится собственный мягкий шёпот, я отлично понимаю насколько сильно моя душа просит любовного внимания папы. Осточертело плакать из-за не взаимной любви. Прозрачная мантия разрядки, медленно покрывает два безудержных тела, давая сгореть до серого дыма в неминуемом вальсе одной лишь страсти. И лишь в такие момент они проникаются друг в друге, а затем рутина жизни возвращается и возобновляет нелепый спектакль счастливой семьи. Моя ладошка липнет к собственному члену от белой, жидкой смеси. Картинка расплывается и вовсе пропадет в тесном отцовском шкафу. Глаза лишь приоткрыты. Явное ощущение аморальности своей личности, в который раз окутывает в прозрачный кокон ума. Я всё отлично понимаю. Мои поступки очень мерзкие, без права на малейшее оправдание. Но делать что-то с этим, я не буду. Однажды отец сказал мне — «Если ты хочешь это, то добейся этого любыми способами. Любыми», и эта фраза впилась мне в корку мозга до такой степени, что я ощущаю власть над всем и мне дозволено всё. Тонкая стена что не позволяет мне открыться в своих песнях о любви. Будет сломлена.  — Пап, если что я ушёл, — завязывая чёрные шнурки, говорю я. Будто и ничего и не было. Просто обычные отец с сыном.  — Я надеюсь в этот раз ты ничего не учудишь, — грубо цедит он в ответ.  — Надеяться не в твоём стиле, папа, — мои глаза поднимаются вверх, на серьёзную фигуру. Я облизываю обсохшую губу. Скрестив руки на груди, он внимательно высматривает меня, пока я в свою очередь впитываю его повседневный образ. Рубашка облегает на его талии, а сочные бедра скрываются за серыми штанами смокинга. Бантик успешно завязывается, затем я подправляю чёрную рубашку, и отведя взбудораженный взгляд смотрю в отражение. Отец, всё так же не отводит своих красивых очей.  — Я больше не буду прикрывать тебя. Возьмись за ум.  — Сегодня я точно не спалюсь! — ехидно кидаю я и вылетаю из дома. В доме остаётся мёртвая тишина и нервный взор отца. Стоящий во дворе дома байк, так и манит поскорее сесть на него и под его рычание отправиться по просторной дороге обгоняя машины. Но я стою, наблюдая как ворота медленно отворяются. Сегодня предстоит продать несколько паленых документов одной сеульской группировке, и в принципе больше от меня не требуется. И это хорошо, может предложу папе сходить куда-нибудь. Если он опять не будет изучать дела своих клиентов, придумывая как оправдать их тёмные делишки. Адвокат хули. И уже через мгновение, я разрываю плёнку тёплого ветра мчась в людный город. Через несколько километров меня встречает темный переулок с изогнутыми силуэтами людей, что движутся как черви в земле, ожидая меня, своего спасителя от миграционной службы. Беря небольшой рюкзак я направляюсь в эту мрачную гущу. Лишь взглянув на меня мне послышался толи русский говор, толи украинский. Мне приходилось обсуждать дела с русскими, так что немного этого акцента я знаю.  — Янмида? — грубый голос раздаётся и большими, торопливыми шагами ко мне подходит худощавый мужчина смотря мне за спину.  — Именно, — рюкзак сползает с моего плеча. — отплата?  — Вот, — он показывает пачку зелёных. — товар показывай. Я достаю пару десятков документов, отдавая на рассмотрение русским глазам.  — Отлично, — кивает он и деньги сразу отказываются в моей руке.  — А Зицу не пришёл? — мельком интересуюсь я. Зицу — человек-шухер, глаза ястребы и при первых порах милиции весь район замирает именно из-за его всеми известного крика.  — Его уже повязали, — глаза русского поднимаются и через секунду до меня доходят сказанные слова.  — Блядь, — усмехаюсь я. Наебали.  — Чон Чонгук, прошу поднять руки! — поворачиваясь на шум полицейской машины я вижу как дуло пистолета направлено мне меж глаз. Так я и оказываюсь в оковах гнева отца и в его кабинете с большим окном. Он яростно отчитывает меня. Из его уст вырываются такие сладкие крики, как жаль что не во время шикарного секса. Я отвлекал себя, своё хотение совокупиться. Совершая грязные дела я чувствовал как в венах взрывается адреналин, тем самым отвлекаясь от гнусных мыслей, что охватывали меня бурлящими руками. Но сейчас я теряю контроль.  — Ты меня вообще слушаешь?! — своей яростью он выводит меня из аффекта, я был полностью погружен в дискуссию с собой, со своими не открытыми чувствами.  — Нет.  — Варвар, да ты знаешь что будет с тобой в тюрьме?! — Он любит меня, я знаю, но кажется он замечает странное, не понятное, поведение. И в нём что-то увядает, и возрастает страшное, глумливое чувство.  — Знаю, — мой взгляд спускается с пухлых губ по изгибу талии. Чёрный смокинг идеально подчеркивает всю прелесть папиных форм, снова отмечаю я.  — Прекрати! Прекрати так смотреть на меня, — он ощущает лёгкое удушение и оттягивает воротник. «Папочка заметил?» — невольно спрашиваю сам себя. Уголки губ поднимаются в лёгкой усмешке. Кажется, я начинаю захлёбываться в сладкой феерии.  — Как? — моя голова наклоняется в бок.  — Заткнись! — рыком фыркает отец. — последний чёртов раз я прикрываю тебя! Последний! Он озадаченно прикрывает глаза и сбавив гнев, грубо спрашивает:  — Скажи что такого мне сделать что бы ты взялся за ум?! Капля самообладания иссякла превратившись в густой дым безрассудицы.  — Отсоси, — затем лишь секундная тишина и дикий взгляд, что хочет разорвать меня в клочья. Он догадывается и мне уже нечего скрывать.  — Подонок! Ты блядь слышишь что говоришь?! — его тяжёлая рука проходиться по моей щеке. — я твой отец! Отец которого ты просишь отсосать?!  — Да, — поглаживая место удара я насмешливо опускаю взгляд на белоснежный пол. Что блядь? Я застываю в удивлении. Мой член слишком выделяется через чёртову ткань. Вон ты какой Чонгук. Мазохист.  — Ты из ума выжил?! — папа теряет дар речи, он не может подыскать даже нелепых аргументов.  — Ну значит, ютится мне в тюрьме? — моё сладострастие, как и несносная любовь к папочке, вырывается в открытой манипуляции. — или папа соизволит мне отсосать?  — Никогда! Слышишь никогда! Хоть тебя на всю жизнь запрут! — венка на его лбу ясно даёт понять что отец полностью недоумевает. Наверняка задаётся вопросом, что за образ животного вместо его очаровательного сына.  — Меня то запрут… А вот как справишься ты? Сын успешного адвоката сел за мошенничество. Как же это отразится на твоей деятельности? Плохо. А если всё будет плохо, то в такой роскоши, как сейчас, ты жить не сможешь, — мои огромно распахнутые очи подниматься на поникшие лицо папы. Они так и говорят — «Тебе не убежать».  — Да как ты смеешь, — скалится он.  — Ты сам меня этому научил. — забавно ухмыляюсь я. — всегда бороться за своё, любыми способами.  — Я не это.. — Я прерываю речь папы, кладя свой палец ему на губы.  — Папочка, у тебя есть только два выбора, — не правда. Только один. Если он решит отказаться, то будет безжалостно изнасилован мной. Я давно жажду жёстко трахнуть папу. И похуй что буду потом в его ногах, моля об прощении. В черно-белом помещении повисает гробовая тишина. Пак думает. Тревожно потирая руки друг об друга. Карьера или нищета? Всё раздумья сводятся к одному — он готов. Готов отсосать своему сыну за достойную жизнь. Ха-ха, посмеялись и хватит. Он хочет этого. Тут даже не причём материальное благоустройство. Это лишь средство оправдания своих пошлых желаний. Ничего более.  — Ты сядешь? Или стоя? — голос Чимина звучит горьким, но душа если прислушаться, звучит совершенно по другому. Она звучит приятно, а пахнет ещё более прекраснее.  — Присяду, — не сдерживает яркой улыбки Чонгук. Он не отводит ядкого взгляда с Чимина и садиться на стол своего папы, демонстративно раздвигая ноги. По спине волной пробегают мурашки, и ритм сердца отчётливо ощущается всем телом. Пак пытается не думать о вязком экстазе, что медленно прорастает в нём. Хотеть своего сына — аморально. Чимин спускается на колени, а взгляд на выпуклость в штанах сына.  — Без рук, — вальяжно проговаривает Чон, как только папа коснулся замочка ширинки. Пак сглатывает и опускает руки. Зубки вцепляются в металлический замок, а запах грубого торса проникает в ноздри. Замок подаётся не с первого раза, но все же освобождает стояк, что кажется стал больше без давящей ткани.  — Давай помогу, — не сдерживается Чон, оттягивая боксеры и тыкая органом прямо в губы папы. Слишком искушает эта сцена. Ушки по непонятным причинам начали краснеть. Чимин ощущает некую стыдливость, сам не понимая почему.  — Ну пап, — проводит кончиками пальцев по ушку Чонгук. — не стесняйся. После несколько секундой тишины, шёпотом добавляя:  — Отныне ты будешь делать это очень часто. Пак бы мог возразить, но вместо этого послушно берёт член в рот. Начиная давится из-за своей не опытности. — Ну да, это тебе не пизду лизать, — сначала нежно гладя папу по голове, тараторит Чон. А после резко схватившись за чёрные кудри, регулирует приторный темп. — Будешь учиться, — ехидно вскидывает бровь. Член плавно выходит из рта, заставляя капельки спермы смешиваться со слюной, а после разбиваться об жёсткий пол. А затем быстро заводя обратно, лезть красивые глазки на лоб, желая не задохнуться.  — Упорно учиться, — сквозь заячьи зубы говорит Чон, больно дергая за пакли папу. Из-за чего покрытые возбуждением глаза, начинают непроизвольно намокать.  — Пап, бери глубже, — прикусывает губу Чонгук. Это — «Пап», неописуемо действует на обоих. Будто мудреное слово из запретных книг, заставляет подчиниться ангелам похоти, что безжалостно глумятся над двумя телами. Слишком аморально. Слишком. Но так как до ядра земли обоим охуенно. Слишком охуенно. Слишком.  — Ещё глубже, — блаженно растягивает Гук. Пытаясь, засунуть чуть больше чем весь размер его члена. Но не выходит.  — Ещё, ещё, — скалясь дёргает головой Чонгук. И Пак чувствует, как любимый сыночек заполняет маленький ротик своим вкусным семенем.  — Проглоти, — приказывает Гук, сильно оттягивая Чимина за волосы, что тот открывает вид на всю шею, пьяно всматриваясь в бесстыжие очи своего сына. Но, папа специально сплёвывает, оставляя на подбородке остатки спермы. В Чонгуке прорезается азартная злоба.  — Папа. — на лице Чона расцветает устрашающая лыба. — ты же специально нарываешься.  — Мы договаривались только об одном, — лениво поднимая руку к грязному рту, серьезно отвечая. Пак действует наверняка. Что бы не только рот был усеян чем-то прекрасным, но и пространство меж ягодиц.  — Мне похуй папочка, — грубая ладонь Чонгука, дёргает папу за дорогой костюм, сильно потянув на себя. У обоих сверкнули глаза и губы стеснительно соприкоснулись. Странно стесняться после всего. Иронично. Чон мягко сминает папины губы, зажмурив дьявольские глаза. Целовать папу так приятно… Даже приятнее чем чувствовать его руку на своём члене… Стоп! Папина рука. Очи в миг открываются. Чимин с ухмылением глядит на сына, не забывая тыльной стороной руки тереть половой орган. Ещё одна волна накатила Чонгука, смывая лишнее смущение.  — Папочка, ты делаешь смелые шаги, — рывок. Пак грубо врезается спиной в просторный стол, пока тот из-под длинной, мокрой челки наблюдает за мелким дискомфортом на лице Чимина. Ему нравится. И Чону тоже.  — Подаёшь большие надежды, — серьёзно заканчивает Чонгук. Крепкие руки освобождают гламурное, хрупенькое, не всем дозволенное тело от чёрной ткани смокинга. Пак замирает от тягучих действий сыночка. Медленно, словно снежинка тая от его теплых прикосновении вдоль всего тела. И кажется, если он поддаться* страстному искушению, то получит всё. И это — «всё», для чего он жил и без чего уже не проживёт.  — Чонгук. — безудержно тянет Пак.  — Да, папочка? — так же плавно откликается Чон. Крепко затянутые штаны папы стягиваются по велению двух пальцев, обнажая красноватые коленки.  — Быстрее, — не у сытно просит Чимин. Скорее хочется отведать кусочек незабываемого оргазма, разделённый пополам с сыночком.  — Мм, ты не в том положении, что бы о чем-то просить, — снова издевательская улыбка озаряет Чонгука. Но всё же он тянется к заветной узде.  — Пока что, — быстро проговаривает Чимин, а после изящно изгибается. Смазанный обильной слюной пальчик соизволил проникнуть в мягкое нутро.  — Посмотрим, — делая надменное выражение лица, кивает Гук. Тело пробирает дрожью от невинного, развратного покрывала что быстро пульсирует над пальцем Чонгука. Так и хочется соединиться воедино, ощущая узость папы уже в другой часть тела. И кто Чонгук такой, что бы отказать своим оковам разврата?  — Стой. Засунь его обратно, — думая что Чон будет снова издевается, говорит Чимин.  — Я засуну кое-что другое, — язык скользит по верхнему ряду зубов. А стройные ноги папы, разъезжаются в противоположные стороны. Громкий ох был ответом.  — Получается. — головка полового органа задевает розовую дырочку. — твою девственность украду я? Сладенький выкрик, и малютки слёзы на лице Чимина. Сын вставил. Слова стали в туже секунду лишними. Они понимали друг друга без слов. То о чём трепещет сердце любимого, уже давно ясно. Теперь остались минуты главного наслаждения. Боль в узде придавала лишь интенсивности в заурядном экстазе Чимину, он ногтями царапает кожу плеч и рвет черную рубашку на сыне. Пока сверху сквозь призму восприятия Чонгук наслаждался открывшемся зрелищем. Папа прогибаться под ним, двигает бёдрами навстречу члену, тянется приторными губами к сырой шеи. И это лишь начало новых взаимоотношении. Губы словно пришитые сливаются в ритм умеренного темпа. Член неустанно скользит внутри и хлюпанья с тихими стонами заливают перепонки обоих. Горячие руки сыреют от раскаленного пота, что капельками стекает по всему телу. Сосочки, что непривычно набухли от острых ногтей сына. Малиновое свечение из большого окна, падает прямо на широкий стол, где ютятся оба.  — Ч-чонгук, — охает Пак пока головку набухшего члена сжимают в ладони. И сперма отца течёт ручьём по крепкой руке. — В-все. По спине обоих вздымается скверна аморальной разрядки и рядом на территорию стола устало облокачивается Гук.  — Пап, — младший глазеет на уставшего адвоката. — я тебя люблю. Хоть в Чимина ушах жутко звенит, он смог услышать заветные слова из уст сына и лениво усмехнуться.  — И как ты это себе представляешь? Сын и отец. Безрассудно и грязно.  — Ты и я, и никого больше. Или я тебе не нравлюсь? — вопрошает Чонгук.  — Да я ещё не определился… Всё случилось быстро и геем я никогда не был, тем более с сыном. — Пак поднимается со стола, в надежде побыстрее натянуть штаны на обнаженные ягодицы.  — Так попробуем?  — Как будто я могу тебе отказать, — хрипло отвечает отец и под малиновый закат новые абсурдные отношения дают своё начало. — а то опять меня изнасилуешь.