Первые победы

      Осторожное касание обнаженного бедра, вопрошающее, предлагающее, будто бы ударило током, вызывая тихий стон и довольный приглушенный смех. Московский мучил его уже на протяжении часа, касаясь самых чувствительных мест, распаляя, отметая посторонние мысли. Стук колес императорского поезда, казалось бы, стал тише, будто боясь спугнуть или же стыдясь того, что творили эти двое на обтянутом темно-оливковой кожей большом диване. В вагоне опочивальни его императорского величества было довольно скромно, чертовски мало места, а еще до невозможного жарко и душно. Последнее, возможно, было все-таки не по вине устройства вагона, а только лишь из-за одного самовлюбленного и бесстыдного нахала, уже с большей уверенностью сжимающего бледное и худое бедро Петербурга.       Саша дергает ногой, одновременно пытаясь дрожащими пальцами убрать с лица растрепавшиеся волосы, усмирить дыхание и бьющееся лихорадочно сердце в груди, которое, казалось бы, вот-вот проломит узкую грудную клетку. Михаил же, абсолютно не испытывая мук совести, рушит эти самые планы всего лишь в одно мгновение. Стоит лишь сжать ладонь на алебастровой коже сильнее, не позволяя отстраниться или же свести ноги вновь, наклониться к лицу возлюбленного, аккуратно и даже целомудренно целуя влажные от слез и румяные от смущения щеки, а после, наконец, прижаться к губам в жадном и откровенном поцелуе. Александр непременно сдается, уступая Московскому и позволяя прижаться к себе ближе, горячее, чтоб чувствовать телом тело, даже сквозь хлопковые рубахи, что уцелели на их телах, когда страсть вновь застала в самый неподходящий для этого момент. - Нам нужно остановиться, - хрипло прошептал Александр, стоило Москве отстраниться, дабы дать им обоим перевести дыхание, - это всё слишком, нас могут застукать…       Привести в качестве разумных доводов пару или даже тройку аргументов Михаил ему не позволяет, вновь целуя с некой отчаянной страстью, будто бы эта их близость – последняя. О том, чтобы их не побеспокоили в ближайшие несколько часов, он позаботился заранее. Безусловно, Московский не рассчитывал на подобное завершение вечера, ведь не время, да и не место совсем. Цепочка вагонов императорского поезда двигалась в сторону фронта, куда уже стянулись основные войска и были готовы к наступлению близ города Гольдап. По-хорошему, им стоило обсуждать планы предстоящей кампании, оценивать возможные риски и ожидаемое количество потерь. Все так и начиналось, но вскоре мундир, столь небрежно брошенный на разложенные напротив дивана на столике карты, повернул события совершенно в другую сторону. К мундиру быстро присоединилась другая одежда, а влюбленные даже не потрудились расстелить диван, что быстро нагрелся от их тел и теперь неприятно прилипал кожей к коже. - Миша, да погоди ты, - Александр хмурит тонкие брови, но вопреки своим словам разводит ноги чуть шире, позволяя Михаилу устроиться удобнее, прижимаясь пахом к паху, до звездочек перед глазами и очередного тихого стона. Романов зажимает рот ладонью, бросая боязливый взгляд на дверь купе, но та не распахивается вопреки всем домыслам и страхам, оставаясь лишь немым наблюдателем, сохраняя в тайне их секрет. - Расслабься, - на ушко шепчет первопрестольный, опаляя своим дыханием, забираясь умелыми руками под хлопок рубашки и касаясь разгоряченной кожи, заставляя Романова непроизвольно прогнуться в спине, - до завтра сюда никто не войдет, я приказал.       Александр практически хнычет, когда рука бывшей столицы оглаживает живот, спускается ниже, осторожно и бережно обхватывает сочащийся предэякулятом член, ведя от основания к головке, натягивая кожу и вновь опускаясь вниз, но уже с усилием. Саше так хорошо, что он готов поверить в слова возлюбленного. Саше так замечательно, что он действительно в них верит и, наконец-то, расслабляется, позволяя стянуть с себя рубашку и отбросить её к остальной одежде.       Если бы Романов сказал, что ему не хочется продолжить, отбросив все сомнения и муки совести в сторону, то это было бы слишком откровенной ложью. Ему хотелось, очень, да так, чтобы сильно, до непроизвольно разъезжающихся под напором силы коленей, до стонов, громких и откровенных, срывающихся с зацелованных губ, до звучных шлепков кожи о кожу, до синяков на бледных, будто бы хрустальных, бедрах, до расцарапанной короткими ногтями кожаной обивки дивана, за которую ему после не скажут спасибо и потребуют объяснений. Плевать, что будет после, когда сейчас так горячо, так сладко и хорошо, что можно без устали и до головокружения от нехватки воздуха целовать губы самого близкого и родного. Когда можно вот так, глаза в глаза, лежать и нежить друг друга, трогать в самых сокровенных местах, чувствовать теплые пальцы, испачканные в разогретом в руках вазелине, возле колечка мышц, разводя ноги шире и открываясь окончательно, ощущая, как неприятно впивается в коленку край стола, так неудачно расположенного напротив дивана.       Саша жмурится, заставляя себя расслабиться и пропустить внутрь один палец. Михаил заботился, всегда был чересчур осторожен в такие моменты, абсолютно не торопясь, отвлекая от неприятных ощущений другой рукой, медленно ласкающей стоящий член Александра. Петербург часто и размеренно дышал, стараясь отдаться ощущениям и не сжиматься там внизу, предпочитая разглядывать сосредоточенное лицо Московского или же потолок вагона, отделанный красным полированным деревом.       Тактика работает безотказно, ведь он совсем пропускает момент, когда Миша добавляет второй и третий пальцы, и не сдерживает внезапного громкого стона, стоит только Москве опуститься ниже и обхватить губами головку, посасывая и позволяя ей скользнуть по небу глубже, за щеку. Александр дергается, толкаясь бедрами вперед, пытаясь получить больше, и непроизвольно насаживается на растягивающие его пальцы. Ощущения двоякие, но неприятно или плохо слова тут совсем неприменимые. Скорее странно, но больше в положительном ключе, а еще Саша знает, что все это временно, ведь Московский достаточно умел и талантлив, чтобы заставить Романова потерять голову от их близости. - Саша, - голос твердый, и доносится будто из-под толщи воды, но не повиноваться Александр не может, - Саша, посмотри на меня.       Александр послушно открывает слипшиеся от слез глаза, обращая мутный от вожделения взгляд на Москву, придерживающего его за бедро, не позволяя свести ноги, а другой рукой направляя себя вглубь тесного жара. Ощущения все еще странные, но безболезненные. Михаил осторожен, нетороплив, и, не смотря на собственное возбуждение и жажду толкнуться глубже и резче, двигается постепенно, погружая сначала головку, делая небольшой перерыв и после доходя уже до середины, вновь останавливаясь и давая Александру передышку. Романов непроизвольно сжимает ладони в кулаки, кусает тонкие губы, чуть покрасневшие от долгих поцелуев, и внимательно следит лишь за Московским, отпечатывая в памяти каждое выражение лица, блеск глаз, растрепавшиеся длинные волосы, цвета золота. Миша красив, особенно сейчас, когда поднимает сосредоточенный взгляд и сталкивается со взглядом Петербурга, так бесстыдно рассматривающего его на протяжении всего процесса. Москва ухмыляется, плавным движением толкается до конца, провоцируя Александра на еще один громкий стон. Оставалось надеется, что громкий стук колес скроет каждый звук, выдающий их с головой.       Саша больше не стесняется, забывается в сладкой агонии от неспешных касаний возбужденной плоти, от пока еще медленных и плавных толчков, от близости с тем, кого любит так сильно, что будь он смертен, то непременно погиб бы от таких невероятных чувств, ведь простое человеческое сердце не смогло бы это вынести, обязательно разорвавшись на кусочки.       Миша наконец-то двигается, сильно, как надо, вдавливая Петербург в треклятый кожаный диван, наклоняется, осыпая лицо поцелуями, чувствуя соленый привкус на губах от слез, тонкими дорожками стекающих из уголков глаз по вискам, теряясь в темных кудрях волос. Московскому хорошо, ведь внутри Саши всегда так замечательно, до одури, до собственных тихих непроизвольных стонов, до головокружения, до желания двигаться быстрее, сильнее, чтоб еще слаще, чтоб слышать эти стоны, ласкающие слух, видеть эти глаза, поддернутые поволокой слез, но счастливые и влюбленные. Чтоб чувствовать эти руки, ласкающие мокрую от испарины спину, плечи, грудь. Чтоб чувствовать поцелуи, этот бессвязный шепот с абсолютно неразличимыми словами, но таким горячим дыханием, что ощущалось кожей, ведь так близко, так невозможно близко.       Саша под ним прогибается, трется влажной от предсемени головкой о плоский живот, старается развести ноги еще шире, чем могла бы это позволить неудобная обстановка, тянется за новыми поцелуями и целует сам, оставляет приметный след где-то возле ключицы, тут же виновато целуя место укуса, где еще виднелся след от зубов.       Михаил и сам не понимает, что на него находит, когда он утыкается носом куда-то между шеей и плечом, вдыхает родной запах, покидает горячую глубину, дарившую ему столько удовольствия и в несколько быстрых движений рукой доводит себя до разрядки, тут же переключаясь на Александра, ловя губами громкий стон и сильными движениями подводя к оглушительному финалу уже своего любовника.       Хорошо, до пустоты в голове и внезапной слабости, накрывшей уставшее тело. Хорошо, что можно не думать о всех тех переживаниях, терзавших Михаила, прежде чем они сели в поезд. Хорошо, да так, что это кажется вечным. Хорошо.       Особенно сейчас, когда Петербург так близко, все еще потерянный от пережитых ощущений, любвеобильный и ласковый, не стремящийся съязвить какую-либо колкость или же бросить холодный, пронизывающий взгляд. Сейчас рядом Сашенька, а не Александр Петрович, и этот самый Сашенька жмется доверчиво, в глаза заглядывает с каким-то особенным теплом и любовью, приподнимается и целует сначала кончик носа, надбровные дуги, скулы, щеки, а после все-таки дарит свою милость и касается все еще жаждущих поцелуев губ. Поцелуй уже не такой, в каком они сплелись, когда одежды на них было много больше, осторожный боле, нежный, благодарный. - Утром уже будем на месте, - прижимая Александра к себе ближе, выдыхает Михаил, устремляя свой взгляд куда-то в сторону, - у меня просьба к тебе будет.       Романов не отвечает, замирает в объятиях, ведь Москва застал его врасплох. Петербург искренне полагал, что сейчас они еще раз подарят друг другу несколько поцелуев, а после проспят до утра. О деле говорить не хотелось, особенно сейчас, когда расслабляющая нега постепенно отступала, позволяя реальности вновь сжать горло в тиски. - Не лезь на рожон, - наконец-то озвучивает Московский, поворачиваясь к Саше лицом и заглядывая в серые и обеспокоенные глаза, - ты бессмертен, но это не значит, что заряд немецкой артиллерии не может навредить тебе. Я не хочу потом тащить твое окровавленное тело до ближайшего окопа. - Я бы твое потащил, - тихо и спокойно парирует Александр, не сомневаясь в своих словах ни секунды. Ведь правда понес бы, волок по земле к ближайшему блиндажу, даже когда пули бы прошивали насквозь, принося невероятную боль. Саша потерпел бы, кровью цыкал через сжатые зубы, сломанными пальцами даже продолжал цепляться за плечи и тащить. Потому что Миша – важнее и сильнее боли. - Саша, ты понял, что я имею в виду, - тяжелый вздох и еще крепче объятия. Московский утыкается носом в растрепанную макушку, прикрывая глаза от удовольствия. Саша все прекрасно знает и без всех этих правильных слов, еще с тех пор, как огонь сжег Москву почти дотла. Саша понимает, но вот окажется ли он достаточно послушным учеником – Михаил сомневается. Сходя с ума от происходящего в самом сердце Российской Империи, особенно после восстаний рабочих на мануфактурах и кровавой бойни, произошедшей по итогу всех этих событий, Александр стал слишком хаотичен и отчаян в своих решениях и действиях. Московский еще пытался как-то сдержать его или воздействовать, но Саша с каждым днем становился все более неуправляемым. Предстоящая маленькая победоносная война должна была сгладить углы и помочь выплеснуть скопившееся напряжение, ведь Александр так любит выигрывать. В победе сомневаться не стоило, ведь Германия не сможет воевать на два фронта, особенно тогда, когда численность их войск заметно уступает. Бросив все силы на Бельгию, никто не ожидает и не будет достаточно подготовлен к нападению русской армии с востока. Все должно было закончиться быстро. - Если верить донесениям, предоставленным Павлом Карловичем, то наши войска пересекли границу и нанесли поражение пехотному германскому корпусу, разделившись на две группы, - сонно пробормотал Александр, уткнувшись носом в широкую грудь Московского, - наступление продолжится в направлении на города Гумбиннен и Гольдап. Мы прибудем близ к Гумбиненну вечером, ранним утром начнем наступление. - Сколько орудий? – первое время Москва часто раздражался, когда Саша начинал говорить о войне в такие вот моменты, ведь для всего должно быть свое четкое время и место, но вскоре смирился, понимая, что сейчас он просто не может по-другому, - если немцы стянут несколько больших Берт, потери будут слишком большими и придется отступать. - Отступление недопустимо, - Александр фыркает, поднимая взгляд на Михаила и с усмешкой заглядывая в родные голубые глаза, - потери не важны. У нас больше солдат, чем у вражеской стороны, мы можем просто обменять наших солдат на их и им придется сдаться, ведь некому больше будет воевать.       Московский невольно замер, прекратив поглаживать стройную спину и отстраняясь от Романова. Александр и раньше применял нестандартные тактические военные ходы, но со стратегией обмена Михаил сталкивался впервые. Безусловно, в словах Саши было достаточно правды, но ведь люди – не куски мяса. Дома их ждут матери, семьи, любимые, и каждый солдат мечтает вернуться домой. Никто не пойдет в бой, просто потому что правящая верхушка решила обменять его жизнь на жизнь врага. Такой план просто не сработает. - Это вся твоя стратегия? – Миша сглатывает, чуть встряхивая Александра за плечи, - это все, Саша? Ты прошел через столько войн, и сейчас, это все, что ты можешь предложить? Этому я тебя учил? Народ и без того не доверяет императорской семье, а ты в обмен решил вручить им стопку похоронок? Что, блядь, с тобой происходит?       Александр недовольно нахмурился, кривя тонкие губы. Он рассчитывал на поддержку от Михаила, но тот вновь и вновь продолжал кормить своими нравоучениями, будто бы это то, что сейчас нужно было Саше. Вздор. Саше нужны были только орудия и несколько кавалеристов, чтобы завтра отобедать в Берлине. Человеческая жизнь и без того коротка и обрывиста, так к чему все эти рассуждения? Какая разница, когда придется умирать? Ведь сложить голову за Родину – величайшая честь, которая может быть предоставлена. Они должны быть благодарны, что он позволяет им уйти с честью и наградами. Это дар, а не наказание. - Солдаты пойдут в бой и сделают то, что должны, - Романов закрывает глаза и устраивается возле теплого тела удобнее, стремясь прекратить этот разговор и наконец-то заснуть, - за веру, за царя и за отечество. Это их долг.       Миша хочет спросить, было ли таким же долгом его сожжение, но понимает, что тогда все закончится ссорой, а ругаться перед предстоящим боем не хотелось. Взвинченный размолвкой Александр тогда безусловно рванет вперед под артиллерийский шквал, а Москва не хотел наблюдать за тем, как рядом с возлюбленным разрывается очередной снаряд, впиваясь в эту нежную и мягкую кожу осколками, раня её и заливая землю алой кровью. Михаил не простит себе, ежели не уследит за своим слетевшим с катушек учеником. Хоть кто-то из них двоих должен оставаться в здравом рассудке. Поэтому Москва молчит. Сдерживаясь, скрипя зубами, но молчит, прижимая к себе столицу и тоже закрывая глаза, позволяя сну принять их обоих в свои объятия. В конце концов, в любую стратегию можно внести свои коррективы, и если Саша их не заметит, то значит Московский еще что-то да может.

***

      Они сошли с поезда ранним утром, когда первые лучи рассвета задребезжали где-то вдалеке, освещая влажную после тумана траву и землю. Август выдался довольно жарким в этом году, но не засушливый, что сыграло на руку солдатам, в достатке обеспеченным водой и тенью. Решено было дальше добираться на машинах, и, несмотря на то что Москва и Петербург оказались в одной, беседа не клеилась. Саша молчал, отстраненно смотрел куда-то в сторону и периодически хватался за свой офицерский револьвер, гладил пальцами холодный ствол и вновь убирал за пояс. Михаил не раз пытался воззвать к Петербургу или хотя бы перестать его проверять заряженность нагана, но с самого утра столица был на удивление капризен. Отказался от завтрака, ходил из угла каюты в угол, перепутал карты, чем вызвал уже огромное беспокойство у Московского, а после едва не надел его рубашку, приняв её за свою. Саша был совершенно не готов к бою, и то ли нервничал, то ли сам понимал абсурдность происходящего. Среди солдат ходило много слухов о бесполезности этой войны, а также вопросов, за что именно они идут умирать на чужие земли. Офицерский состав отчитывался, что подобные перешептывания жестко пресекались, но это ведь люди, их песню не задушишь, не заткнешь. Ставший слишком чувствительным к подобным разговорам в период назревающей бури в Петербурге, а особенно после событий того воскресенья, о котором они больше не говорят, Александр реагировал достаточно нервно, а действовал жестко. Петропавловская была уже переполнена заключенными, а казни становились все более кровавыми и жестокими. Количество судов становилось смехотворно большим, вызывая все больше вопросов о здравости рассудка правящей власти. Чем ближе гибель империи, тем безумнее её поступки. Но хотел ли подобной участи для своего ученика Московский? Если бы его спросили, то Михаил с легкостью, даже не раздумывая, ответил, что нет, совершенно не хотел. К Сашеньке Романову у него чувств полно самых теплых и светлых, и не смотря на свой характер и расчетливость, Миша желал ему всего только самого лучшего. Ну и всегда, Москва желал только лучшего для страны, которую он когда-то такими трудами собирал по кусочкам и объединял. Не до бунтов сейчас, совсем не до них.       Доехали они почти что к вечеру, застав 3-й русский армейский корпус в суматохе. Наступление планировалось только на рассвете двадцатого августа, и сейчас солдаты должны были отдыхать и набираться сил. Все, как всегда, шло не по плану, если дело касалось войны, у которой нет правил и законов. Хотелось как лучше, а получилось, как обычно. - Владимир Васильевич! – заметив в толпе знакомое лицо генерала от инфантерии, Московский поспешил на перехват, оставив Александра разбираться с происходящим самостоятельно, - что вы здесь делаете? Разве 28-я пехотная дивизия не должна закрывать тыл? Какого черта тут происходит, мне кто-нибудь объяснит?       Смирнов, доселе беседующий с кем-то из офицеров, невольно вздрогнул. Москва застал его врасплох, ведь он не ожидал, что кто-то из столь высоких чинов будет прислан в подмогу русской армии. Да и что им тут делать? Разве что проверка, а это уже плохо. - Михаил Юрьевич, я… - генерал вновь тушуется, в ужасе расширив глаза, заметив второго подошедшего к их невольной компании, - Александр Петрович! Вы тоже здесь изволите?       Генерал заметно нервничал, беспрестанно трогая пышные усы и оглядываясь на происходящую суматоху. Что-то явно произошло, подготовка к бою была слишком спешной. - Треклятый Франсуа атаковал нас сегодня вечером, - в подтверждение своей злости и раздосадованности ситуацией Смирнов сплюнул за землю и закурил, избегая взгляда в глаза высшим чинам, - первая немецкая кавалерийская дивизия перешла в наступление, мы понесли слишком большие потери и пришлось отступить под защиту артиллерии. Мы ждем подкрепления от третьего корпуса, немцы в погоне выйдут на открытую позицию, и мы сможем нанести достаточной силы удар. Количество их орудий явно превосходит наше, но, когда ж это было проблемой, правда же, Александр Петрович?       Романов сдержанно кивнул, резко разворачиваясь на каблуках и уходя вглубь лагеря, ловко спускаясь вглубь вырытого свежего окопа и передвигаясь уже по нему, вновь и вновь касаясь холодного металла револьвера на поясе. Солдаты вокруг суетились, но больше опасений вызывал развернутый в блиндаже медпункт. Дойдя до него, Саша недовольно сжал зубы, отмечая количество раненых, обмотанных грязными бинтами и перемазанных в грязи и собственной крови. Где-то кто-то очень громко стонал, и головная боль обрушилась с новой силой, вызывая в ответ на издаваемые ранеными звуки лишь раздражение и агрессию. - Вколите ему морфия, невозможно думать в такой обстановке! – рыкнул Романов, подходя к медсестре, занятой перевязкой очередного солдата, - сколько у вас здесь человек?       Напуганная девушка резко развернулась, впиваясь глазами в униформу, надетую на Петербург, и тут же раскланиваясь, смущенно краснея. - Ваше высокопревосходительство, простите пожалуйста, но морфия мало совсем, не хватит его на каждого, - залепетала девушка, перебирая в руках остатки постиранного в здешних условиях бинта, - а этот плох совсем, до утра не доживет, нельзя ему морфий. А сколько человек, никак не знаю, ваше высокопревосходительство, много их, да всё несут и несут, нескончаем поток этот!       Романов хмурится в ответ, машет рукой, лишь жестом заканчивая этот разговор и вновь двигаясь по окопу, как слышит оглушительный взрыв где-то рядом. Похоже, немецкие дивизии все-таки догнали отступающих и решили добить. Тактика правильная, но только не в этом бою. Саша пригнулся, прижимаясь щекой к влажной и холодной земле окопа, оглядывается, стряхивая с волос комки земли и вновь двигаясь дальше, борясь с раскалывающей головной болью и стоящим в ушах звоном. Где-то позади раздавались крики, но Романов старался не вслушиваться, да и почти не различал произносимых слов. Внезапная мысль, а где сейчас Московский, прошила воспаленное сознание, заставляя замереть и высунуться над поверхностью земли. Ошибка едва не обошлась пулей ровно средь глаз, но привыкший к неожиданностям и военным делам Александр вовремя нырнул обратно, избегая автоматной очереди. Нужно было срочно найти Михаила и убедиться, что он в порядке, и его не задел шквал из снарядов, обрушавшихся до сих пор то тут, то там. Но, как будто назло, его нигде не было. Удалось найти лишь Смирнова, раздающего приказы. - Где Нахичеванский и Орановский? – прокричал Александр, надеясь, что генерал сможет расслышать его во всей этой какофонии звуков, - как немцы смогли прорваться? Выхватив из рук мертвого солдата трехлинейку, Петербург немного высунулся, прицелился и выстрелил, попадая в заряжающего немецкую гаубицу. Прицелился снова, и вновь успешный выстрел. Вражеский солдат рядом пал возле своего товарища с пулей в голове. - Стоят на днёвке после боя в Каушене, - прокричал в ответ Владимир Васильевич, доставая собственное оружие из-за пояса и махая ребятам, подкатывающим 122-мм полевую гаубицу к более удачном расположению для обстрела, - мы не ждали, что немецкое наступление начнется сегодня. - Идиоты! – приседая вниз и уходя от обстрела, Александр схватил генерала за воротник и с силой тряхнул, с нотками безумия заглядывая в глаза, - отстранить от должности! К военному трибуналу обоих! Схватить и доставить в Петербург!       Отпустив напуганного подобным всплеском эмоций генерала, Романов двинулся дальше по окопу, продвигаясь все дальше и периодически высовываясь, ловко орудуя позаимствованной у покойника трехлинейкой. Артиллерия наконец-то набрала необходимую мощь и поливала огнем обнаглевших немцев, отгоняя их назад и не давая приблизиться и сместить позиции русских войск. Им стоило продержаться всего несколько часов до прихода подкрепления, находящегося под командованием Ренненкамфа, уже устремившегося к развернувшемуся сражению. Саша закашлялся, надышавшись стоявшей в воздухе пылью и песком и невольно прижал ладонь ко рту, чувствуя, как хрустят на зубах песчинки. Он уже успел отвыкнуть от подобного чувства.       Ловко выбравшись из окопа, скрывшись в поднятом столпе песка и дыма, Петербург пополз по земле, огибая разбросанные мертвые тела и приближаясь ближе к сражению, где в небольшом окопе, вырытом на самой первой линии боя, расположилось несколько солдат с пушками, гаубицами и пулеметами. Грохот орудий отдавался сильными ударами по ушам, заставляя невольно морщится и крепче сжимать зубы, но доползти следовало, хотя бы ради того, чтобы убедится, что Московского здесь тоже нет, а еще оценить количество вражеских сил более наглядно. Александр и сам не понял, было ли это интуицией или же каким-то проведением, то ли магией какой черной, но он действительно почувствовал, как на него навели ствол орудия. Резко повернувшись на бок, Саша выхватил револьвер из-за пояса, стреляя во внезапного противника и попадая куда-то в живот, заставляя того скрючиться и упасть за землю. Усмехнувшись собственной удаче, Петербург, наверное, заставил её отвернуться от себя, ведь в то же мгновение где-то рядом прогремел взрыв, отбрасывая Романова в сторону и заставив содрогнуться от прошившей сильной боли, отдавшей по всей спине. Закашлявшись и чувствуя привкус металла во рту, Саша невольно сплевывает кровь, явно ощущая, что сломано несколько ребер. Облизав губы и пересиливая внезапно накрывшую слабость и тошноту, Петербург аккуратно перевернулся, перекатившись в небольшое углубление в земле и устремляя свой взгляд к небесам. Красивым, бескрайним, голубым и внезапно таким ярким. Александр зажмурился от слишком ослепляющего света и даже сперва не понял, контузия ли это, или действительно уже так много прошло времени, что месяца почти и не видать на этих бескрайних просторах. Если это действительно так, то подкрепление должно быть совсем рядом, и совсем скоро карлушки ответят за совершенные ими действия. Нужно было двигаться дальше, но совершенно не хотелось. Боль парализовала тело, не позволяя сдвинуться с места и даже глубоко вдохнуть. По оценкам Питера ребер сломано как минимум три, а еще на спине наверняка уже начала цвести красочная гематома. Тошнило. Почувствовав приступ рвоты, Саша все-таки перевернулся, отрывая взгляд от бескрайний голубых просторов и позволяя своему желудку облегчиться от выпитого утром кофе. Хреново. Романов зажмурился слезящиеся глаза, сплюнул остатки рвоты и двинулся дальше, все-таки оказываясь в окопе, бывшим ему изначальной целью. Как и следовало ожидать, Московского здесь не оказалось, и Саше очень хотелось верить, что с ним сейчас все в порядке. То, что Миша мог достаточно пострадать, дабы выбыть из строя, Саша даже не рассматривал. - Эй, ты! – крикнул кто-то из солдат, подающих снаряды на гаубице, по ходу дела, заряжающий, - ты в порядке?       Александр сперва даже не понял, что обращаются именно к нему, ведь подобного он еще не слыхал от простых людей, имея достаточно высокий чин что в гражданское, что в военное время. Он – столица Российской империи, а не какой-то сирота с улицы, просящий милостыню и ворующий хлеб у купцов. Не успев ответить на подобную дерзость ничего конструктивного, Петербург осмотрел себя и тяжело выдохнул, ощутив негодование. Вся его одежды была перемазана в грязи, местами порвана и даже обожжена, что не давало солдатам разобраться в сословии представшего перед ними. В лицо его мало кто знал, но, быть может, сейчас это даже на руку. - В порядке, - хрипло и вновь закашливаясь все-таки выдавливает из себя Петербург, - сколько их?       Во рту все еще неприятно отдавало металлом, но это были мелочи. Александр уже разобрался, что сочилось из прокушенного языка и это не являлось угрозой для его боевой готовности. Умыв лицо ладонями, Питер подполз к самому краю, стараясь высунуться лишь глазами, дабы оценить происходящее, как его резко потянули вниз, прижимая к земле и не давая двинуться. Попытавшись вырваться, Александр лягнул ногой внезапного захватчика, заставив того зашипеть и ослабить хватку, а после развернулся, приставляя гладкий ствол нагана ко лбу нападавшего. - Ты идиот!? А если бы я выстрелил! – опуская руку с оружием прокричал Романов, признавая крайне раздраженного Московского, во взгляде которого молнии метались, обещая бурю, - где ты был!? - А ты где был, блядь!? – отвечая вопросом на вопрос кричит Московский, но вразрез бушующему внутри гневу крепко обнимает Романова, вынудив того тихо пискнуть. Тут же прекратив объятия, Михаил окидывает возлюбленного строгим и пристальным взглядом, и становится лишь еще более хмурым, понимая, что последний все-таки нарвался. Миша хотел сказать многое, а еще многое сделать, но где-то рядом вновь прогремел разорвавшийся снаряд, а Александр был явно травмирован, дабы выяснять отношения именно сейчас. Москва лично убил человек семнадцать, он даже посчитал, чтоб красиво было, пока искал эту невозможную столицу в гуще событий и молился за то, чтобы найти его в целости и сохранности. Одному ему лишь известно, что он там Богу наобещал за возможность найти невредимый Петербург. Нашел, да только губы кровью перемазаны, мундир изорван, а лицо в грязи и саже, оружейной смазке и бог весть в чем еще. Достав пару травинок из растрепавшихся волос Романова, Михаил сделал глубокий вдох, стараясь успокоить нервы и не сорваться прямо сейчас. - Цел, Сашенька? – немного успокоившись, Московский все же обращает внимание на более важные сейчас вещи. - Цел, Мишенька, а ты? – вторит ему Александр, вновь облизывая окровавленные губы и как-то тепло, нервно немного, улыбаясь. Он действительно был рад, что с Москвой все в порядке и по виду, тот почти не пострадал. - Здоровее твоего буду, - отшучивается Москва и помогает Петербургу подняться с сырой земли. Где-то позади послышались крики, постепенно наполняющие все окопы. Кричали солдаты. Подкрепление пришло. Все скоро должно было закончиться. Шквал снарядов со стороны русской армии обрушился на немецкие войска с новыми силами, отдышавшись и явно увеличившись в количестве. Заняв совершенно неудачную открытую позицию на поле боевом, семнадцатый армейский корпус поставил себя под удар, не позволяя себе даже высунуться. Александр ликовал, уже ощущая вкус предстоящей победы и вновь попытался высунуться, выхватив из-за пояса Московского бинокль и чувствуя, что может расслабиться, ведь спина надежно закрыта. - Какого хрена, блядь!? – Романов резко присел, скрываясь из поля зрения и чувствуя, как сбитое дыхание начинает невольно дрожать. То, что Петербург перешел на известный русский мат – тоже становилось проблемой. Поймав немой вопрос в обеспокоенном взгляде Московского, Романов вновь подскочил, прикладывая бинокль к глазам. - Они используют пленных солдат как щит, выставив их вперед. Мы ведем огонь по своим! – сжав зубы, практически выплевывает Саша, оценивая количество захваченных. Немецкие солдаты скалились, толкая связанных солдат двадцать восьмой пехотной дивизии как живой щит. Следовало бы прекратить огонь, но тогда это позволило бы немцам занять более выгодную позицию и нанести сокрушительный удар по российским позициям. Романов чертыхнулся, поднимая обезумевший взгляд на ожидающих приказа солдат. Им нужен лидер. Им нужен тот, кто прикажет вести огонь. Тот, что возьмет на себя ответственность за принятое решение и всех погибших в этой войне. Сотня умрет здесь, чтобы тысяча выжила там, на Родине, ждущей своих детей домой. - Друзья! – вдохновленно и с толикой сумасшествия кричит Петербург, устремив взгляд на офицеров и простых солдат, оказавшихся по близости, зная, что его речь передадут дальше, - сегодня нашим пленным сородичам выпала величайшая честь, отдать свою жизнь на свою веру! За своего Царя! За свое Отечество! Знайте, их жертвы не будут напрасными. Мы заставим Германию ответить за сие злодеяние, ответить собственной кровью! Сегодня мы обязательно выиграем этот бой, и они будут гордиться, что мы не струсили, не отступили назад. В атаку! Бейте врага! Ура!       Александр зажмурился от крика, раздавшегося со всех сторон. Орудия вновь били снарядами с новым пылом, разнося врага и обращая его в бегство. Романов выпускает почти всю обойму из собственного револьвера, положив еще несколько карлушек и оставив их погибать на этой окроплённой кровью земле. Сегодня они обязательно победят, любой ценой. - Немцы бегут! Они отступают! Поднажмем, братцы, добьем ублюдков! – послышалось откуда-то за стороны и снова шквал крика обрушился на Сашу, вызывая у того безумную пьяную улыбку. Они выигрывают. Они действительно побеждают. Восточная Пруссия войдет в состав Российской Империи совсем скоро, и они с Мишей сходят отобедать в Берлине. Рассмеявшись, Саша обернулся к пораженному Московскому, с удивлением обнаруживая, что они остались совершенно одни в этом небольшом закутке. Солдаты побежали вперед, продвигая орудия дальше и нагоняя отступающих. Павел Карлович успел отдать приказ о преследовании, и пьяные от адреналина и победы солдаты ринулись выполнять его. Обхватив лицо замершего перед ним Михаила, Саша жадно припадает к губам, целуя глубоко и откровенно, стараясь вылить всю радость и переполняющие эмоции. Миша отвечает незамедлительно, прижимает Александра к земле, обнимает так крепко, что тот невольно дергается от боли в сломанных ребрах, что из-за всплеска адреналина и жара боя ощущалась еще не так сильно. - Миша, хватит, ну ты чего, - смеется Саша, не переставая отвечать на каждый смазанный поцелуй, здесь, в тени окопа, где их могли застукать, но сейчас это было неважным. Они целы, живы, и сегодня оказалась именинниками этой победы, поэтому теперь можно целовать друг друга, пока воздуха хватает в легких, и прижиматься так крепко, чтоб каждую частичку тела ощутить, почувствовать, что все хорошо, что кошмар позади и они смогли.       Саша хочет сказать еще что-то важное, о любви там, о победах будущих, но слова теряются, стоит им только пересечься взглядами. Потому что там, в глубине, мысли все открыты, и озвучивания не требуют. Все понятно и так.       Михаил тоже хочет сказать, а еще больше спросить, какого черта нашло на Александра, что он отдал приказ стрелять по своим. Миша хочет, но спрашивать не будет, по крайней мере сейчас, когда так радостно на душе и Сашенька почти цел, в его объятиях и целуется так умопомрачительно, что все плохое отходит на второй план.       Они поговорят. После. Когда война закончится. Когда Саша немного оправится. Обязательно.