Don't Akt

Белые ночи созданы для любви, а чёрные — для разлуки. Эта фраза кажется настолько банальной, и при этом она же настолько правдива, что отзывается болью в рёберном пространстве. Девушке, сидящей на незастеклённом балконе, всегда чего-то не хватало, будто её в один момент жизни ополовинили, лишили целостности. Сперва тот случай в школе…а потом вечный страх, неприятие себя, отвращение к собственному телу и нарочито бурная реакция на любое прикосновение. Затем огромная любовь, полёт, свобода и лёгкость, а через несколько лет похороны, с ними — слом системы восприятия, крушение всех надежд и неумение проявлять хоть какие-то эмоции. Ей — сложно оставаться наедине с собой, остановиться хоть на секунду, ему — тоже, до мелочей точно так же страшно быть одному, потому что демоны лезут из глубин души и мёртвой хваткой берут за горло. Он курит до неприличия много в такие моменты, смотрит в зеркало и крутит в голове мысль, что у него огромные щёки и в целом крайне несимпатичное лицо, бросает взгляд на свои партаки на рёбрах, усмехается тому, как же можно быть настолько невнимательным. «Don't Akt», — всем он говорит, что так и было задумано, у Горошко вообще всё всегда так и задумано, и он при этом никогда не знает, что делать дальше. Она же свои посттравматические проявления глушит поэзией, пишет ночами до умопомрачения, плачет от животного ужаса, настигающего её в такие моменты слабости, уязвимости. Когда ей страшно, то утыкается ему в грудь, выводит узоры тонкими пальцами на его широкой спине и боится спугнуть эту опору, лишиться поддержки и ровного глубокого дыхания, бьющегося в ритм сердцу. У девушки трясутся руки, и он аккуратно поглаживает фарфоровую кожу, выцеловывая каждый палец, исцеляя страх нежностью. Серёжа не умел с ней иначе, кто — то скажет, что у актёра ярко выраженный синдром спасателя, но он это называл любовью, а что такое любовь — пусть каждый решает сам. Сегодня одна из таких ночей, когда прошлое больно кусается, не оставляя шансов избежать этой мучительной долгой пытки. Для Горошко не было секретом, что она не отпустила свою любовь, хоть её прошлый молодой человек давно ушёл из жизни. Однако для чего-то же она держит парня рядом с собой, позволяет себя касаться, подставляет шею под мягкие и нежные, как крыло бабочки, поцелуи, разрешает перебирать свои огненные волосы. Она знает, что Серёжа не сделает ей больно ни физически, ни как-либо ещё, поэтому доверяется и глядит на него, как щенок, только обретший дом, смотрит на своего хозяина. В квартире царит полумрак — одна лампочка в люстре перегорела, на стенах пляшут полутени, взращённые из приятного полумрака белой ночи. В их бокалах плещется коньяк, золотистая жидкость отражает тени, приятный шоколадный аромат бьёт в нос и слегка пьянит ещё до того, как сделаешь глоток и алкоголь, обжигая горло, растворится в желудке. Серёжа ставит свой бокал рядом с её, прямо на балконную раму, всё пространство прокурено, и девушка морщится от едкого запаха. Ей пришлось принять тот факт, что от него всегда пахнет сигаретами и одеколоном, иногда к этому великолепию примешиваются нотки кофейного аромата, и это напоминает ей о подземном переходе, через который лежит путь на учёбу. — Солнце, всё в порядке? , — спросил актёр, наблюдая за тем, как дрожат руки девушки, а дыхание то и дело сбивается, как в лютый мороз, хотя за окном июль. — Что, прости? — голос растерянный, взгляд — в себя. Серёжа легко дотрагивается до нежной щеки девушки и чувствует, как по пальцам текут горячие слёзы. — Ну котёнок, ну чего ты, эй, — она моментально и очень крепко прижимается к Горошко, тот кладёт свои сильные руки ей на спину и поглаживает через домашнюю длинную футболку, едва прикрывающую ягодицы. Он любит видеть её вот такой: домашней, уязвимой и такой настоящей, без маски непробиваемости, которую она носит на людях. Парень будто боится сделать что-то не так, пустить насмарку все усилия, которые были затрачены на то, чтобы она смогла себя принять, полюбить, избавиться от чувства отвращения к собственному телу. — Я некрасивая? — Эй, ты чего? Ну кто тебе сказал? — Как будто у меня глаз нет! Я отвратительна… Прижимает её ещё крепче к себе, будто стараясь задушить эти мысли на корню. — Котёнок, тише, пожалуйста, всё хорошо, — говорит размеренно, словно по точкам обводит слова, хотя знает, что хорошо далеко не всё. — Опять приступ? Девушка пожимает плечами, и это всегда означает «да». Сергей всегда боялся этих моментов, потому что сам буквально рассыпался на осколки. Любая мелочь может усугубить ситуацию. Его резали без ножа эти острые как бритва фразы, брошенные в пылу истерики. «Да какой, блять, из меня учитель? Я и себе помочь не могу!» Ей вечно казалось, что она не хороша ни в чём, и Серёжа пытался доказать, что это не так. Не всегда получалось. Язык любви и привязанности Горошко — поцелуи и прикосновения, поэтому первое время было непросто, ведь девушка даже не давала себя держать за руку. И лишь спустя месяц первая потянулась к нему за поцелуем, когда ликёр ударил в голову. Ей казалось, что и их первый раз был не самым удачным из-за неё, ведь это она разволновалась и не смогла расслабиться. Серёжа потом долго её успокаивал, говоря, что всё нормально и в следующий раз точно получится и понравится. И через неделю правда получилось и понравилось, для парня это было знаком чрезвычайного доверия: чувствовать, что ей совсем не страшно, видеть, какая она расслабленная в его объятиях, когда он прижимает её к себе, пока та медленно двигается на нём, закусывая губу от наслаждения и шумно дыша. Серёжа мог поклясться, что ничего красивее в жизни не видел, это было как игра, как театр, где всё особенное и таинственное. «А Don't Akt…хм…с ошибкой», — прошептала девушка, оглаживая кожу парня в районе рёбер, -"специально или…так вот, это в смысле не играй или не действуй?» Горошко засмущался, он вроде и любит свои партаки, но сделать такую тупую ошибку… — В смысле «не играй, а живи, чувствуй, не притворяйся», хотя это невозможно. Глупая татуха, но пусть будет. — А ты говори всем, что специально так набил с ошибкой.

***

Коньяк плещется на дне бокала, руки всё ещё немного трясутся от недавнего приступа тревожности, а Серёжа не спешит наливать девушке ещё- боится, что это только сделает хуже. Но ей наоборот охота напиться, чтобы избавиться от лишних эмоций и оставить только похоть возбуждение, которое заметно нарастало, стоило ей опрокинуть стопку- другую чего покрепче. Атмосфера располагает, Горошко выжидающе смотрит на спутницу, пожирает взглядом, но не смеет пересечь эту границу. Оба навеселе, но недостаточно пьяны, чтобы совсем не думать о последствиях.

А не думать жутко хочется.

— Ну и где там этого курьера носит? С минуты на минуту должны привезти суши- Горошко их терпеть не может, а она обожает. Поэтому идут на компромисс и заказывают суши. «Опять я повёлся, дурачок» Девушка приподнимается с табуретки так, что ткань задирается. Не спешит поправлять. Садится Серёже на колени, легко целует в шею, от чего тот довольно улыбается, шепчет на ухо: — А давай поиграем? — Во что это? Если ты хочешь секса, то так и скажи, — смеётся. — В «правда или выпивка», — Горошко удивлён, но заинтересован.- Ну это когда один задаёт вопрос, а второй либо отвечает правду, либо пьёт. Только обещай побольше правды. — Ну, в крайнем случае напьюсь, не в первой… Ладно, наливай. Коньяк снова наполняет бокалы. Она с нескрываемым восторгом оглядывает актёра, думает, что бы такого спросить. Он нервно хихикает, потому что знает, что такого девушка может захотеть узнать. — Ну ладно, я первая. Так… ты меня любишь? — Что за вопрос? Конечно. — Ну мало ли… — Что значит «мало ли»? Так ладно, хмм… а ты правда считаешь мою рожу симпатичной? — Горошко немного поник. Себя он никак не может принять и вечно интересуется, правда ли она его считает красивым. — Самая симпатичная, клянусь! , — тянется к Серёже за поцелуем. Из мимолётного в щёку перерастает в глубокий страстный с языком. Оторваться невозможно, но надо- ещё не доиграли. — Ладно- ладно, верю, — он доволен ответом. — Чего мелочиться? Какая у тебя любимая поза? — А тут пожалуй пропущу, — опустошает бокал и встречается с непонимающим взглядом. — Ну в смыыысле? Вот так встречаемся, а я даже не знаю, какая. — Хорошо, возвращаю твой же вопрос тебе, — ему точно уже хватит, но игра ведь только началась. — Сверху, Серёж. Мне нравится сверху. — Серьёзно? — А что тебя так удивляет? — Да не, ниче… окей, раз уж пошли вопросы про секс, то… любишь понежнее или пожёстче? — Что- то среднее, ванильный совсем не люблю, но когда больно тоже не нравится. — Ну… можем попробовать что- нибудь новенькое, если хочешь. — Например? — Ну, например, плётка пригодится и для твоей работы, — Горошко уже ржёт как конь, он перебрал, но всё ещё соображает. — Так… мой вопрос, да? Чего ты хочешь? — Прямо сейчас или в перспективе? — И так, и так, — выжидающе смотрит. — Вообще хочу, чтобы Фулкро узнали за рубежом. А сейчас я хочу тебя трахнуть, зайка. Серёжа молчит. Понял, что ляпнул что- то не то. Зато правда- ему правда дико хотелось заставить её извиваться под ним, стонать его имя, хотелось до скрежета зубов почувствовать то, какая она узкая и какая она… его. — Прости, я, наверное, не то… — не успевает договорить. — Нет… я тоже хочу. Неловкая пауза. Обычно и спрашивать не приходилось, она чаще была инициатором, а он к тому времени уже был во всеоружии. Раздаётся звонок в домофон, а у Горошко уже стоит колом.

«Блять, как всегда, не вовремя»

За заказом выходит девушка, ведь «твои суши, ты и иди». Расплачивается с курьером и возвращается к парню. Ставит пакеты на стол. — У нас стол шатается, — констатирует Серёжа. — Так это ты его и расшатал, если вдруг забыл. — Вообще- то кое- кто мне помогал. — Ты серьёзно сейчас собираешься обсудить стол и его шатающиеся ножки? Горошко делает ещё глоток. Он давно уже доведён до кондиции, и наутро будет плохо от количества выпитого, но ему откровенно похуй на условности, сейчас — то хорошо. А будет ещё лучше. — Сейчас у кого- то другого ножки зашатаются, — смеётся громко, не скрывая восторга от собственного каламбура. — Господи, Серёж, лучше не говори. Свет вырубается. Наверное, опять какие- то работы. Как всегда, вечером, когда же ещё их проводить? Девушка достаёт из выдвижного ящика связку свечей, из- за стеклянной дверцы- канделябр. — Господи, блять, и тут канделябр…- Серёжа уже видеть их не может — весь директ завален мемами про тот случай. — Зато мы оба знаем стоп- слово. — Поверь, ты не захочешь останавливаться.

***

Обе футболки — и его, и её, уже где — то в ебенях, возможно, под столом, но это уже не важно. Воздух накалён до предела, уже вечер, но дневной жар всё ещё не спешит покидать город. Свечи горят слабым светом, но это не помеха, ведь так ощущения только острее. Широкое удобное кресло на кухне поскрипывает от того, что двое ёрзают на нём в попытках устроиться поудобнее, хотя совсем новое вроде бы. И его расшатать успели. Материал под кожу — скользский, не предназначенный для любовных утех, но кого это вообще волнует? Серёжа держится, не спешит, потому что обожает делать это медленно, не форсируя события. Предвкушение близости не менее сладкое и приятное, чем сам процесс. В конце концов, секс рождается в голове, а уж только потом опускается ниже. Серёжа мурлычет, когда она целует его везде, где только может дотянуться, слегка покусывает шею, но ему совсем не больно, от остроты ощущений парень громче дышит. В ответ поглаживает её по спине, целует груди, и от этого девушка краснеет и отводит взгляд — она с подросткового возраста комплексует из- за того, что они заметно разного размера, но Серёжу это вообще не волнует — он хочет её всю, без остатка. — Ты красивая… очень, котёнок…- выцеловывает нежную кожу, задевает языком соски, от чего по её телу проходит дрожь и она делает резкий вдох. — а ещё чувствительная, — Горошко нравится, как она реагирует на его действия. Алкоголь немного отпускает и мысли становятся чуть более тревожными. «Что мы, блять, творим?» — Ты чего? — чувствует, как она напряглась. — Тише, тише. Опускает руку и касается её промежности через ткань белья. — Уже мокрая… — Серёж, я не могу уже… — Давай тебя избавим от ненужного, зайка, — парень кивает и даёт ей понять, что стоит приподняться. Она встаёт с его колен, парень кладёт руки ей на бёдра и начинает спускать кружевные трусики. Его это заводит до чёртиков. Сам тоже избавляется от ненужного сейчас элемента одежды. Оба чертовски готовы и уже на грани. Ему хочется её взять, нагнуть над этим креслом и резко войти. До этого он делал всё предельно нежно, боялся, что ей будет больно, трезво оценивая собственный немалый размер. А теперь что- то, кажется, пошло не так. «Я люблю что- то среднее, и не нежно, и не жёстко»

***

— Так, на полу стоять не дам, подложи под колени подушечку, — даже в такие моменты заботится о ней, ведь на твёрдом и правда больно стоять. — Теперь стань на колени, обопрись на кресло и разведи ноги пошире, — его голос спокойный, размеренный и просто доводит её до исступления. Она податливая, послушная, разум всё ещё слегка затуманен, и это делает её более открытой и расслабленной, чем обычно. Он пьян, но не теряет контроля. Девушка настолько возбуждена, что даже не понадобится смазка, и для Серёжи это откровение, такой он никогда её ещё не видел. Девушка ёрзает бёдрами, не в силах больше ждать. Горошко располагается сзади, кладёт руки на талию, она чувствует головку у входа, а актёр не спешит, наклоняется, оставляет поцелуи вдоль хребта, очерчивает языком выпирающие косточки, она вздрагивает от каждого касания. — Ты просто охуенная, век бы на это смотрел…

«С огнём играешь»

-Готова? — Блять, давай уже! Горошко резко входит, она всхлипывает- никак не ожидала, что он это сделает настолько резко. Она просто отлетала в астрал, когда он в неё входил, хотелось чувствовать его в себе целиком, ну или хотя бы насколько это физиологически возможно. Девушка всё никак не привыкнет к тому, насколько это охуенно именно с ним. Сильнее сжимает её талию — довольно болезненно, но она терпит, эта боль только усиливает ощущения. Изнутри распирает, и ей от этого чертовски приятно, горячий член пульсирует внутри неё — такое невозможно ощутить ни с одной игрушкой в мире. Ничто с ним не сравнится, она частенько баловалась наедине с собой, и Горошко даже ревновал её, смешно сказать, к резиновым членам. Но сейчас она постанывает, закусывая губы и всхлипывая, пока Горошко вдалбливается в неё сзади, а его тяжкое дыхание, её стоны и шлепки кожи о кожу замещают собой все остальные звуки. На кухне полумрак, и всё это чертовски красиво. Он просто с ума сходит от того, какая она тугая и как принимает его в себя, этого не видно, но его спутница так сильно сжимает руки в кулаки, что костяшки белеют. Он бы с удовольствием взял её волосы и намотал себе на кулак — вот только она обновила каре (чёрт) и лишила их секс подобной опции. — Блять, Серёжа… — протяжно поскуливает от переполняющих эмоций, пытается держать стоны в себе, но уже не выходит, и девушка периодически срывается на крик. Горошко реагирует на это, ещё сильнее подаётся бёдрами вперёд, от этого ноги у неё немеют. — Тише… стены тонкие, — упрекает её. — Похуй, блять как хорошо… И он это и так знает. Чувствует, как она начинает сжиматься вокруг его члена, глубоко дышит и пытается не кончить раньше него — никогда не понимала, для чего, но пыталась добиться одновременного оргазма. Никогда не получалось. Горошко слишком хорош и поэтому она всегда доходила до пика раньше. Он тоже начинает пульсировать сильнее внутри неё. — Я почти… — парень хрипит от удовольствия, — давай, я знаю, что ты еле держишься. Девушка трясётся, Серёжа продолжает толкаться в неё, выходит и изливается на спину. Ноги у обоих трясутся, дыхание сбито. — Ну как оно? — голос Горошко слишком расслабленный, довольный. — Ну вот, придётся мыться целиком…- недовольно тянет его спутница. — В душ и будем суши есть при свечах? — А может ну их нахуй эти суши? Ещё поиграем? Только правда. — Хорошо. Только правда, никакой «игры».