Твоим голосом моё имя

Ты уже собираешься выйти из пустой комнаты, наверняка демонстративно хлопнув дверью, когда твою спину настигает мой глухой, будто сорванный, разбитый голос: — Не хочу прощаться. Тем более так. До уха доносится вздох. Ты измотан моим молчанием. Устал видеть одно и то же равнодушие в глазах напротив. Знаю. Мне хочется усмехнуться. Как обычно — невзначай, в сторону, куда-то в невидимое. Но я понимаю, правда. Я чувствую кипящее и вгрызающееся прямиком в существо раздражение, злость. Отчаяние. Сейчас тебе ничего не стоит оставить меня одну. Ты слишком долго шёл к этому. И заезженный, совершенно банальный жест кажется вполне оправдывающим для того, чтобы наконец положить конец ненужным вывернутым наружу страданиям. — Даша, чёрт тебя возьми… — Даже имя моё звучит в эту самую секунду иначе. С привкусом желчи, налёта горечи и неоправданных ожиданий. По-прежнему стоя на месте, ты мимолётно импульсивно разворачиваешься лицом, стараясь вложить во взгляд всё накопившееся пренебрежение, всю прошлую испытанную боль. В тёмных зрачках пустота. Хочешь сказать — меня более не существует. Но я только вновь грустно, хотя и холодно улыбаюсь. — Не могу… — Тщетно проталкиваю слова из сжавшегося горла. — После… Всего… На губах появляется соль. Давно поняв, что не контролирую, не сдерживаю очередной порыв судорожно задохнуться. Ты впервые видишь меня такой. Вид слёз, кажется, вовсе не трогает тебя, отчего меня ещё больше поглощает безысходность. Вопреки всем сделкам с совестью и разумом мне становиться невыносимо горько. Или, возможно, это просто излишек той самой соли. Я теряюсь в оглушающей тишине, сжимая от дрожи ладони, чтобы разыграть последний призрачный лот — остатки самообладания. Но задолго до пронизывающей изнутри агонии я уже знаю — бесполезно. Не в моих силах остановить эту никчёмную, однобокую, будто выдавленную из себя предательскую драму. Грубая. Одинокая. Не любимая. Не нужная. Под ногами мелькает тень, и свыше раздаётся обречённое: — Прекрати… Пожалуйста… — Сдавленная вежливость звучит не к месту, словно какая-то жалкая пожалейка. В мыслях не подбирается приличных слов. Слабая, а мне ужасно хочется доказать обратное. Потому продолжаю буравить пол мутным невидящим взглядом, где разъедены всякие границы. — Даша… — Снова зовёшь ты. Мне нечего тебе предложить. Нечего отдать взамен. Я оказалась хрупка, как зеленоватое старое стекло, и сера́, как выцветшая оконная рама с облезшей краской. Оказалась оставлена и забыта. Твои пальцы мягко смыкаются с моими, и чужие руки тянут подняться на нетвёрдые ватные ноги. Мне всё ещё не даются слова. Из груди вырываются всхлипы. Я не поднимаю головы. Тебе известно, что я не делаю этого понапрасну, особенно в твоём присутствии. Меньше всего мне хотелось бы увидеть злостную победную ухмылку от испытываемого тобой превосходства. — Даша, — сквозит лишняя фальшивая нота. Я отрицательно киваю, но ты держишь слишком крепко. Прятать красноту глупо, но я цепляюсь за последнюю возможность, будто бы она и вправду есть. В конце концов что я теряю? — Уходи… — Действительно искренне бросаю я. Не имею права позволять запоминать тебе этот мелочный и до неприличия уязвимый вид. — Точно? — Ровно спрашиваешь ты. Я не знаю. — Н… Н-н... — Не слушается язык. И ты как всегда расцениваешь по-своему, принимая решение, делая шаг и заключая в объятия. В которых моментально жарко, как в адском огне, и страшно, как в кругу подступающего пламени. — Несносная. Несносная девчонка. — Шепчешь под нос, прижимаясь к ледяному виску и перебирая гладкие пряди. — Несносная… Утыкаясь в плечо и цепляясь за ткань пиджака, я делаю над собой усилие не зарыдать снова. Ты прав. Несносная. Неспособная. Невыносимая. Сломленная.