Всё хорошо

Она хотела представить, что всё хорошо. Что завтра он вернется живым, распахнет руки для объятий, потянется к ней, как прежде. Так, как никогда до этого не тянулся. Что завтра он снова громко рассмеётся, скажет, что-то вдохновляющее, что тут же растиражируют СМИ. Что завтра крохотное зеркальце реальности самопочинится, не будет проводов, таблеток и капельниц, опасений за его жизнь, истерзанного тела на белой кушетке. Она хотела представить, что завтра всё будет хорошо и не смогла. — Ты же обещал быть символом мира, но какой может быть мир, кому он нужен, если тебя в нём нет? Без тебя мир — пустая спичечная коробка, где я — кусок древесины и серы, перегоревший и позабытый. Что вообще такое мир без тебя? У него холодные руки. У него холодные руки. Грей не грей теплым дыханием, кутай не кутай в одеяло, прижимай не прижимай к распаленным щекам — теплее не становится. Руки большие, сильные, пропитанные до золота солнечным светом — холодны. — Я же жив, — говорит Тошинори, — всё будет хорошо. Я — символ мира. Я буду рядом. Какой же мир без меня? Изо рта вместо улыбки кровь, в глазах вместо света боль. — Конечно, всё будет хорошо, — Секай гладит светлые волосы и улыбается вместо него. Кто станет плакать перед любимым. … — Я приму любое решение. Я же знаю, тебя не переделаешь, — после предсказания Мирая она долго курит, сидя на набережной. На бледном лице ни единой эмоции. — Значит ты уже знаешь моё решение, — худая, изнеможённая рука, ледяная рука мертвеца опускается на бетон рядом с её. Символ мира. Символ того, что счастье закончилось, оборвалось как пресловутая красная ниточка и дальше… Секай выдыхает прогорклый дым, бросает сигарету мимо урны — ему назло, и медленно тянется к тонким пальцам. …и дальше страдать вместе с ним. — Я не прошу у Богов умереть раньше чем ты, только потому что понимаю, как это будет жестоко. — Эй, всё хорошо. Я же Всемогущий. Он обхватывает её за плечи и тянет к себе. Так, как никогда не тянулся. … Трещины. Трещины. Трещины. Мир треснул, разбился, упал. Мир не стоит того, чтобы быть миром. Мир не заслужил такой символ. Она тратит всё свободное время на медицинские курсы и, возвращаясь домой, надолго запирается в ванной, судорожно дыша. Прав Ночноглаз или нет — если не враг, то болезнь, если не болезнь, то беззаботное гиперответственное желание всех спасти. Апокалипсис наступит и ей даже не понадобится четыре всадника для его достижения. Достаточно одного. — Я приготовлю нам обед. Конечно, Тошинори всё видит, когда она выходит в коридор, морщась от люминесцентной лампы. Конечно, всё понимает. Конечно… — Слишком многим руки для объятья ты раскинул по концам креста, — цитирует она, когда он сгребает её в охапку, наконец, признав невозможность что-то обещать. — Я приму любое твоё решение, но я не могу не мечтать тебя спасти. Стать настолько всемогущей, насколько это возможно. Дурацкий, дурацкий мир. … — Ному, — по губам читает Секай, в очередной раз оказавшись в больнице. Врач что-то пытается ей сказать, но всё и так понятно. Они не врут друг другу. Она не врет себе. Зачем этот мир? Люди и дома, шумный океан и солёное море, реки, леса, поселения и рощи? Зачем всё это существует, если фактом своего существования ставит его жизнь под вопрос? Он боится. И бояться он может только одного… — Ты жив. Не меняй это в ближайшее время, — она уже привыкла, что эти ладони не согреть. — Даже миру не нужен мир без его символа. … Трансляция. Они транслируют. Его. Возможную. Смерть. Секай падает на колени перед экраном и молчит. Вокруг люди, давка и напряженная тишина. Огромный город. Грешная страна. Всё, за что он борется. И она. Ногти, исцарапавшие кожу. Прокушенная до крови губа. Грохочущее сердце. И подавляемая боль. Если чему-то Тошинори её и научил, то сокрытию истинных чувств: будь сильной, кто плачет по живому возлюбленному. Пять с половиной — не шесть. Ночноглаз не может быть прав. Не может. Завтра он вернется в их квартиру, похвастается крутостью учеников, может, познакомит её с юным Мидорией. Завтра он будет долго и напряженно молчать, стоя у окна, пока она будет массировать его плечи и говорить какую-нибудь чушь. Хоть сто фактов об улитках, лишь бы он вернулся. — Всемогущий победил, — скандирует кто-то из толпы и, задрав глаза к небу, Секай впервые за все эти годы плачет. Ничего они не видят и не понимают. Его шатает, он оступается, большой палец, поднятый к безразличному, мертвому небу, дрожит. Он победил для них, но уже не для себя. … — Тошинори, — тихо зовёт Секай. Три месяца проходит, а боль только крупнеет, напитывается, как виноградные гроздья под солнцем, разрастается бамбуком, плющом, папоротником. — Тошинори, — он сидит на берегу с отрешенным взглядом. Сгорбленные плечи, пустой взгляд, безысходность в каждом движении. — Я… — она пытается пробиться сквозь пелену молчания и первая замолкает. Тянет ледяные ладони к животу и заглядывает в глаза пристально и искренне, как может. — Три недели… ещё можно… не захотеть. — Я стану никудышным отцом, — говорит он, напуская несуществующую, не его теперь улыбку. — Женщина, которую я люблю, ждёт ребенка… а я боюсь. Я не могу вас больше защитить… — Я приму любое твоё решение. Но до этого — тебе не нужно меня защищать. Я буду самой осторожной, самой внимательной, самой тихой. Никто не ранит ни меня, ни его… Наш новый мир не пострадает. Ты будешь самым лучшим, самым добрым, самым всемогущим отцом… — Я буду… … Завтра всё будет хорошо. Завтра всё будет хорошо. Завтра всё будет хорошо. Секай гладит круглый живот и молчит. — Пожалуйста, пусть, больше никто не умрет, — поют по радио, на кухне закипает чайник, а мир как трещал, так и трещит. Можно было бы всё бросить и сбежать, не принимать его решения, как свои, не признавать необходимость мироздания в этом глупом-глупом самопожертвовании. Не знать, как всё будет на самом деле. — Мертвый или живой, я всегда буду рядом, — говорит Тошинори, целуя её в висок и придумывая самые странные, самые неуместные и супергеройские имена. — Мы не можем назвать ребенка Плюс Ультра, — смеётся Секай, — но мы могли бы подумать о более важных именах. — Девочка Нана и мальчик Мирай? — Ты будешь плакать каждый раз! — качает головой она. — О, я буду! — он боится целоваться и смотрит на неё, как на фарфоровую. Защищал, защищал мир и так и не убедился, что он несокрушимый, неуничтожимый и пуленепробиваемый. Секай целует его первой, нежно и заботливо, пробегает по спине выученными движениями: она помнит каждую рану — и прижимается к шее, закрывая глаза. Счастье — недолгая иллюзия. Краткая пауза на пути к погибели. Себе не соврешь. Она хотела бы представить, что завтра всё будет хорошо. Но завтра наступает.