К Эбигейл

«В тот день, когда ты, стуча по начищенному до блеска паркету невысоким каблуком, вошла в класс и гордо уселась на свое место, не обращая внимания на скользящие взгляды, меня охватили неожиданно приятные чувства. Ты наверняка помнишь, как я, смущенно улыбаясь, поставила свою сумку на стул за рядом стоящей партой, которая чудом оказалась свободна. И ты точно помнишь, как я несколько дней не отводила от тебя взгляд, набираясь смелости, прежде чем наконец представиться, будто ты и так не знала моего имени. Ох, Эбигейл, тогда ты так мило улыбнулась мне, я впервые видела настолько прекрасную улыбку. Я… завела подругу. Ты всегда ходила с высоко поднятым подбородком и смотрела на всех свысока, только рядом со мной опуская голову и смотря мне в глаза, снова сверкая своей до невозможности идеальной улыбкой. Ты не была похожа на остальных девушек, ты не любила помаду и игнорировала тушь, но выглядела всегда прекрасно. Так прекрасно, что у меня в животе разлетались бабочки во все стороны, и я, может, даже капельку завидовала. Но это была хорошая зависть. Обычно завидуют, желая забрать что-либо себе. Мне же хотелось, чтобы твои черные локоны, постоянно выбивавшиеся из не слишком аккуратного пучка, и пушистые ресницы, густые брови, кожа красивого оливкового цвета — все оставалось у тебя, создавая прелестную картину специально для меня. Я ревновала. Потому что твою красоту дано было разглядеть не одной мне. Ты не скрывала всю свою прелесть, стреляя пронзительным взглядом карих глаз. И когда противный Майкл Уайт пригласил тебя прогуляться после занятий, я еле сдерживала себя. Я не ушла лишь оттого, что ты отказала ему, посмотрев на меня и пробормотав что-то про неотложные дела. Ты взяла меня за руку и вывела из школы. Остановилась у крыльца, и наблюдая за тенью золотого клена, сама предложила угоститься кофе. И заметив мою счастливую улыбку, повела меня в свой дом. Мы болтали полтора часа подряд, смотря за медленно садящееся солнце, что заставляло твои глаза гореть золотом. Когда я смотрела на тебя, мне становилось ужасно жарко, и в тот вечер я впервые заметила янтарные вкрапления твоей радужки. Именно благодаря им я плавилась под твоим взглядом, будто у тебя в глазах живет настоящее солнце. В конце сентября я совсем не могла спокойно мыслить рядом с тобой. Не могла отвести взгляд от твоих стройных ног в классических брюках, не могла не кусать губы, смотря на выглядывающие из-под рубашки ключицы. И все напоминало тебе. Осень окрасила в золото все вокруг, и в моменты, когда я пыталась избегать тебя, забыть, это было сделать невозможно, так как стоило мне выглянуть в окно ли пройтись по парку, я слышала, как шуршат золотые листья, видела золотые лучи осеннего солнца и проклинала тот день, когда встретила тебя, моя золотая Эбигейл. Милая, милая Эбигейл, я прочитала про влечение… Мое влечение к тебе было неправильным. Так было написано в той странной книге. Но я не могла поверить в то, что мои чувства, самые светлые чувства, являлись чем-то темным, злым. Они не могли быть такими, потому что тебя хотелось оберегать, тобой хотелось любоваться, тебя хотелось… Любить. Я люблю тебя, Эбигейл? Я так боялась этого слова тогда, в конце прекрасного сентября, и боялась еще больше в начале страшного октября. Потому что в октябре я решила отдалиться, мечтая о твоей нежной коже и кудрях издалека. Я помню, как ты смотрела на меня, когда я молча пересела подальше, упрямо следуя глупому плану по «исправлению» себя. Твой взгляд потух, а искорки погасли. Я не видела янтаря. И я неделю не поднимала взгляда, стараясь забыть и отогнать позорные мысли. А потом ты подошла ко мне, неожиданно тихо спросив лишь: «почему?» Всегда расправленные плечи опустились, и ты стала похожа на брошенного котенка, которого нашел на улице маленький ребенок, но не смог взять домой из-за родительского запрета. А я тогда не смогла ничего ответить, хоть и знала причину. Потому что я не могла признаться тебе в таком откровении, не смогла лишить себя твоего признания. Легче было лишить себя нашей дружбы. Ты перестала тогда носить высокие прически, завязывала низкий хвост или вовсе распускала волосы, и они, струясь по твоим плечам, весело подпрыгивали, стоило тебе сделать малейшее движение головой. Ты будто почувствовала себя свободней, и я боялась, что причиной твоей небольшой скованности была я. Я приходила домой и подолгу размышляла. Чувствовала себя брошенной, несмотря на то, что решила бросить тебя я… Промучившись еще две недели, я подумала, какого должно быть тебе? Тебе должно быть вдвое хуже, бедная Эбигейл! Ведь ты страдаешь от незнания ситуации, потому что я не нашла в себе сил объяснить. Теперь я проклинала себя и свой эгоизм. Я решила вернуть то, что отдала добровольно. Меня не хватило и на месяц, я снова мечтала коснуться тебя, обнять и ощутить тепло, особенно в такой дождливый сезон. И я подумала, что мне хватит и дружбы, только бы я могла любить, не разбивая себе сердце вдали от тебя. Жестокая Эбигейл. Я, зная, что ты имеешь гнусную привычку курить на заднем дворе школы, где редко можно кого-то встретить, направилась туда, огибая высокую стену из красного кирпича. Я увидела тебя, твои прекрасные волосы, что завились еще больше от влажного воздуха, твою спину, покрытую теплым кардиганом, и замерла, заметив за тобой кого-то, кто тихо, тонким и показавшимся мне тогда бесконечно противным голосом шептал твое имя, задевая губами твои губы, держа в руках твою руку, прислоняясь лбом к твоему лбу. Я чуть было не вскрикнула тогда, лишь после осознавая, что это было не от того, что я увидела «запрещенную и неправильную» картину, а от того, что кто-то целовал тебя, Эбигейл. Моя жестокая Эбигейл. Ты не видела меня, а я подняла с земли грязную сумку и поплелась прочь от школы, попросту наплевав на занятия. Я весь день сидела в парке под любимым кленом, что периодически осыпал меня своим листьями. Думала о тебе. О той девушке, которую ты целовала. Я почти обрадовалась этому спустя несколько часов, ведь это значило, что ты такая же, как я! Но ты целовала не меня, а ту девчонку, шепчущую твое имя. Я тогда утерла слезы и решила все же сделать первый шаг на путь к примирению. Утром я поймала тебя в коридоре. Сердце бешено стучало у меня в ушах, когда я остановила тебя за рукав того самого кардигана, а ты удивленно уставилась на меня в ответ, не произнеся ни слова. Я открыла было рот, но увидев вновь появившееся солнце у тебя в глазах, почувствовала вставший в горле ком. По моим щекам потекли позорные слезы, а ты просто вздохнула, притягивая меня к своей груди и гладя по спине, ожидая, когда мои плечи перестанут дрожать, а дыхание выровняется. Ты поняла меня без слов, Эбигейл. Я снова переместилась ближе к тебе и все было как раньше, если бы не появлявшаяся периодически Катрин… Катрин с удивительно противным голосом. Я смотрела на нее не так, как на Майкла Уайта. Она казалась мне опаснейшим из зол. Катрин обнимала тебя со спины, прерывая наш диалог, и шептала что-то на ухо, а после нелепо хихикала и уходила, бросая на меня насмешливые взгляды. А я злилась. Злилась, но молчала, ведь, очевидно, она была тебе близка. Ближе, чем я… Ты не предложила мне погулять в Хэллоуинскую ночь, вместо этого ты взяла Катрин под руку и пожелала мне хороших праздников. Я была вне себя. И вечером я осталась у себя в комнате, плотно закрыв шторы, чтобы не видеть ликующих детей или тебя, наслаждающуюся праздником в ее компании. Неужели ты действительно решила тогда променять меня на эту Катрин? Встретив тебя уже в ноябре, я сходу задала самый глупый вопрос, какой только могла придумать. «Ты любишь Катрин?» Ошибочный вопрос. Лучше бы я молчала, как и раньше. Я была так зла, невероятно зла. «Ты не должна думать об этом.» Твой тон как всегда спокойный, ровный, но в глазах словно взорвалась звезда, и пламя пожирает все, на что упадет твой взгляд. Кажется, мое сердце сгорело заживо. Я пыталась остановить тебя как тогда, в коридоре, но ты оттолкнула меня. Ты боялась, милая? Боялась, что, раскрыв твой секрет, я разболтаю его, разрушив твою жизнь? Тебе не стоило волноваться об этом, потому что, поступив так, я бы ненавидела себя до конца жизни. Я бы никогда не сделала этого, ты слишком дорога мне, моя Эбигейл. Но ты молчишь, избегаешь разговора. Я больше не видела Катрин рядом с тобой. Лишь раз мы столкнулись с ней на крыльце школы. Она сказала, что ненавидит меня, и заплакала. Кажется, она любила тебя. Как и я. Ужасный ноябрь, самый холодный ноябрь в моей жизни. Потому что в твоих глазах лишь тлели угли, больше не способные согреть. Ледяной взгляд, от которого по коже пробегали мурашки. Хуже, чем осенний ветер. В октябре меня грело мое сердце, сейчас беспощадно сожженное. А ты снова туго завязывала волосы, вернув себе строгий вид. Когда нам поручили парную работу, я беспрестанно ежилась от твоего ставшего равнодушным взгляда. А попросив у тебя ручку, я случайно дотронулась до твоей руки кончиками пальцев. И мне казалось, будто это была не твоя рука вовсе, а оголенный провод. Ты убрала ладонь, даже не взглянув на меня. А ресницы у тебя дрожали, и мне стало страшно. Хотелось бы знать, о чем ты думала в тот момент. Хочется знать, о чем ты думаешь. Мне казалось, ты ненавидишь меня, как и Катрин. Но в тот же день ты взяла меня за руку, и отведя в пустой класс, точно так же тихо ответила: «Я не люблю Катрин. Я люблю…» Ты отвернулась к окну, уставившись туда потеплевшим взглядом, но до того печальным, что мое, казалось, изничтоженное сердце ожило и сжалось. Кажется, оно только для этого и ожило. Я ждала, когда ты продолжишь. Но ты снова молчала, а после стремительно покинула меня. Мне оставалось только смотреть тебе вслед и стараться успокоить собственное сердце. Эбигейл, после этого события я не могу молчать. Но и не могу произнести вслух то, что должна сказать тебе. Поэтому я пишу тебе это письмо, и, если ты видишь эти строки, значит, ты все же прочла его. А раз прочла — дай мне знать, прошу тебя. Я люблю тебя, милая Эбигейл.

Твоя Одри.»

***

Девушка с черными кудрями немного помяла краешек письма. А другой краешек случайно намочила упавшей на бумагу слезой. «Я люблю тебя, милая Эбигейл» Эта фраза никак не выходила из головы, и ее изображение стояло перед глазами вот уже полчаса. Снова полил дождь, и крупные капли стучали о стекло. Это действительно был холодный ноябрь, Эбигейл не снимала кардиган, кутаясь в мягкую ткань и думая о всегда теплых руках Одри. О ее светлых коротких волосах, очаровательном вздернутом носике и серых глазах цвета осеннего неба. И дочитав письмо, она бросилась было к телефону, но передумав, накинула плащ и вышла на улицу. Ежась от холода, девушка побежала вниз по улице, придерживая воротник и постоянно проверяя наличие своего письма в кармане. Увидев знакомый дом, она остановилась и перевела дыхание, которое сбилось не столько от бега, сколько от волнения. Эбигейл несмело подняла руку, постучав в побеленную дверь ровно три раза. За ней послышались неспешные шаги, и вот на пороге появилась Одри, которая удивленно уставилась на желанного, но, все же, неожиданного гостя. Молчание. Слышно только, как падают капли дождя, разбиваясь об асфальт, и нервное дыхание девушек. Сердце забилось быстрее, а голос немного дрожал, но Эбигейл набрала побольше воздуха, чтобы наконец сказать вслух ценные слова. «Я люблю тебя, милая Одри»