собачий взгляд

издалека и не разберешь нормально, какой у игоря цвет глаз пете кажется — темные, черные почти, глядят с укоризной из-под козырька, до костей пронимают а потом, прямо в тот момент, когда их губы оказываются в считанных сантиметрах друг от друга, петя внезапно поднимает глаза и понимает, что игорь смотрит не так, как обычно, — взволнованнее, что ли, уязвимее кепи валяется давно забытая где-то на игоревом столе, а они, как придурки, стоят посреди пустого участка в редком свете электрических ламп, половину из которых вырубили на ночь, и никак не могут нормально поцеловаться а игорь смотрит — взгляд у него прямой и честный, открытый даже. пете немного завидно: игорь, что ли, совсем не испытывает этого душевного раздрая, которым сам петя терзается вот уже несколько недель? разве игоря совершенно не затронуло сомнение в собственных предпочтениях, неуверенность во взаимности симпатии, ощущение неправильности, будто калечащее изнутри? петя, пока мог, открещивался от этого притяжения всеми способами: уходил раньше игоря, чтобы не встретить его на лестнице или на пути к машине, по коридорам шастал с опаской, стараясь заглянуть за угол до того, как миновать его; вполовину сократил свои променады до кофеварки (это, кажется, было даже к лучшему: от местного кофе хотелось плеваться); на выездах сублимировал свои внутренние метания в пинки и подзатыльники особо буйным задержанным и дома старался один не оставаться: приветливые питерские красотки вполне охотно цеплялись в любом клубе и благосклонно разрешали насыпать белую дорожку между своих грудей, отвлекая его уставший мозг от мыслей, застрявших там, как кассета в старой автомобильной магнитоле — «до скорой встречи, до скорой встречи — моя любовь к тебе навеч… — до скорой встречи, до скорой встречи…». сердечник заело, и теперь до конца поездки, до того момента, когда из замка не вытащат ключ зажигания, пете предстоит слушать рваный огрызок, который и музыкой-то назвать нельзя но как-то так совпало, что именно это несуразно-заурядное сочетание высотностей децибелов каждый раз лезвием проходилось по сердцу — лезвием, настолько тонким, что ты едва успеваешь осознать жгучую боль, как гладкую трепещущую поверхность заливает кровью всех сортов: липкий соленый коктейль из артериальной и венозной моргнуть не успеешь — и ты уже узыбаешь по глаза; думаешь, авось прокатит, и, прикрыв веки, разбавляешь чем-то погорче: забиваешь на совесть и, вместо завтрака на утро, на ночь берешь пару звонких красивеньких бутылок беленькой правильно, а вдруг завтра не настанет? а потом оно все-таки настало и подарило пете холодное и горькое понимание: втрескался ты, родной-дорогой, в мужика, в мента, в коллегу, и светит тебе примерное нихуя а сейчас игорь смотрит — так, будто хочет всего и сразу, так, будто все сомнения были излишни, так, будто весь мир взял и схлопнулся за пару секунд и уже ничего не имеет значения, кроме пети хазина, застывшего напротив петя рывком сокращает сантиметры глаза у игоря — серые.