cat n mouse

мастерская мицуи. старое квадратное кресло оказалось твердым; думалось, что под ним лежал пробковый пласт или, возможно, тонкий вырезанный лист дерева, аккуратно прикрытый несколькими пледами — местами дырявыми и залатанными кусочками ткани, отличающимися по цвету и текстуре, местами запачканными застывшей жирной масляной краской. однако стоит признать, что пледы, хоть и выглядели как бабушкин ковер, были мягкими и спасали кости от долгого сидения на жесткой поверхности, а материя, как под стать подходящая к убранству небольшой комнатушки, добавляла частицу уюта общему виду и при каждом последующем беглом взгляде на нее все меньше кресло казалась устарелым и неинтересным. но я все же предпочел ему скромный, стоявший в двух шагах диванчик, все такой же старомодный и твердый из-за древесного поддона, однако приглянувшийся мне больше. удобно устраиваюсь на диване, - да так, чтобы видеть все. а взгляд все бегает с угла в угол: сначала внимательно изучает, не упуская ни пылинки; затем одна за одной рассматривает каждую статуэтку и фигурку, скользит по острой игле и цепляется за выгнутые крючки; под конец путается в разноцветных пушистых нитках, где в конечном счете и остается, притаившись беспокойным зверем, и пристально сосредотачивается на самых интересных ему деталях, которые надогло остаются под пристальным наблюдением; но едва уловив кончиками лоснящейся шерсти чужой взгляд, куда более проникновенный и совершенный, крутым рывком, ровно дикий тигр от убийственного огня, мой взгляд в свою очередь зажимается и теряется. кошки — мышки. держу пари, грызуны в этой игре выйдут из воды сухими. помнится мне, нос, а вместе с ним и щеки, были холодно оглажены морозной студенью — экая досада, что я не могу так же колюче схватить ее за руку. «зима, это определенно была зима». окна были сплошь исписаны разводами, иней осел мягким, и с тем, стойким рисунком, который я медленно сложил в смыкающиеся между собой загогулины и спирали — чистые девичьи слезы, что никогда оставят за собой и тонкого следа. похоже на хрустальный ажур: искусный, как дорогое ювелирное изделие; хрупкий, как ангел; искрящийся и ясный, прямо как нетронутый ручей в лесной глуши. «красиво…но, черт возьми, холодно». так вот, окна: такие большие, я могу увидеть многое, взглянув в стеклянный квадрат передо мной, — например, упитанного снегиря на верхней ветке ближайшего дерева; или громадный подъемный кран, который так пугал меня в детстве, казался ужасным монстром, способным запросто раздавить меня своими длинными железными ногами, — так я считал, пока юзуха не успокоила меня, убедительно рассказав историю, в которой страшный и пугающий кран, на самом деле, не более чем несчастный и брошенный журавель, небесный посланник, ради земной любви разучившийся летать, и я не должен его бояться, ведь: «все журавли, хаккай, добрые и мудрые, они никогда не причинят тебе вреда…». а еще они, окна, очень холодные. я равнодушно вожу пальцем по покрывшемуся тусклым льдом окну и некрасиво нарушаю гармонию узоров зимы. наверное, она старалась, но так даже лучше — я делаю это специально. да, зиму я не люблю, потому что она тоже холодная. но взглянув через отражение в окне (холодном) и попавшись на крючок, мне почему-то тепло. мне тепло от проигрыша в этой нелепой игре. про себя отрадно подчеркиваю и обвожу в кривое сердечко: «я не проиграл, мы все еще репетируем». такаши отвлекается от спиц и ниток и смотрит на меня. прямо в глаза (в душу). между нами расстояние метров в пять, вот только глядит он вплотную, лицом к лицу. промежуток между нами, кажется, совсем отсутствует. «да какая, к черту, репетиция. я продул. попал впросак, и мне, черт возьми, это нравится…». мицуя расплывается в улыбке, а я просто расплываюсь (здесь как угодно: подобно громадине-льдине от потепления; или прямо как оловянный солдатик — в раскалённом камине, медленно и мучительно превращаясь в кусочек оловянного сердца; а может, как счастливый кот, досыта наевшийся лакомой сметаны). а парень знает все, и ему тоже это нравится.