Монстр

      … Анастасиус спрятал еë там, где искать никто не станет.       Ведь — что за шутка? — южные птички в клетках не живут, а особенно такие, как Диана. Солнечные пташки для того и созданы, чтобы быть свободными — чтобы их видел и восхищался каждый.       Анастасиус собственник, а поэтому запирает канарейку на самом нижнем уровне тюрьмы, куда не проникает свет. Именно поэтому он убедил брата в том, что танцовщица сбежала обратно на Родину, не желая делить жизнь со вторым принцем.       Император стучит по прутьям, и с самым настоящим садистским восторгом смотрит на то, как голубка дергается и трясется от резкого и такого пугающего металлического звона. Она поджимает ноги ближе, шурша тканью своей лёгкой и воздушной одежды, и если хорошенько прислушаться, можно услышать что она тихонько всхлипывает и то, как разрываются струны её души. Запугал красавицу.       А ведь раньше так сияла, так сияла… Но не для него. И это чувство — ревность? хуже — разъедало гнилью душу Анастасиуса изнутри, вынуждало сходить с ума от беспокойства, ведь где-то там его ненаглядной любовался младший брат.       Вы не представляете его безумие.       Мужчина протягивает руку сквозь клетку, и восхищенно поднимает уголки губ, видя, как синичка пронзает, колит, режет, убивает его загнанным, но несомненно пока живым взглядом.       Диана — райская птица с рассветным оперением, что соткано из ранних звёзд и духа Сиодона, только вот вместо неба над головой у неё гнилые стены темницы, а тонкие лодыжки стягивает веревка. Совсем недавно это были золотые оковы — Анастасиусу это казалось красивым —, но в наказание за непокорность они сменились на тугие удавки. Ни шага вбок, что там до танцев… — А вот для Клода ты танцевала. — Анастасиус твердит это ни то с горечью, ни то с издевкой.       Ласточка не отвечает; медленно, устало прикрывает глаза, лишь бы его не видеть. Она мечтает открыть веки и понять, что все происходящее с ней было кошмаром. И руки на её шее, в моменты, когда он особенно зол, и его тяжелое тело, прижимающее к земле не давая возможности вздохнуть, и то что потом она чувствовала себя грязной и не могла избавиться от образа крови на бедрах очень много ночей — часть ужасного сна, в котором она живёт уже два месяца.       Диана потухает изнутри, как тлеет горячий костер под гнетом дождя поздней осенью. Огненный цветок уже не светит, не греет, он просто       с у щ е с т в у е т       Для него одного, разумеется.       Диана из последних сил — которых у неё почти не осталось — протестно стучит цепями, даже не подозревая, что её сопротивление лишь забавит. Анастасиус снисходительно ухмыляется, улыбаясь топазовыми глазами, которые будут преследовать её в бреду кошмаров ещë очень долго.       «Она действительно та самая»       Какая разница, что она при виде него каждый раз если и не шепчет проклятья, то плачет и кричит, умоляет отпустить?       Как же хочется обнять её хрупкое тело, заглянуть в цветочные глаза, почувствовать запах её солнечных волос, а потом задушить, сделать больно, смотреть как она мучается, задыхается и захлебывается его любовью, как синеют её губы и закатываются эти шлюшьи глаза боже, как же он хочет это сделать.       Если сломать птице крылья — единственный способ её удержать… Пожалуй, Анастасиус пойдёт на такие «жертвы». Слишком хороша, прелестница.       Изолированная, сломленная — она будет нуждаться в его любви больше, чем когда-либо. Не он один станет помешанным — не это ли есть справедливость?       И плевать, что она, по факту, не имеет права выбора и зависима от него: Анастасиус твердо убеждён, что это — настоящая любовь.

***

      Диана открывает веки и видит перед собой мужчину с топазовыми глазами чудовищный цвет и взолнованным, таким любящим взглядом. Как же Клод обеспокоен… Наверное, чувствует себя виноватым, пускай Диана его таковым и не считала.       Диане безразлично всë. И даже спасение дорогим человеком не возвращает чувство того, что она жива.       Взгляд у неё прозрачный, спокойный и смотрящий сквозь него. Клод с отвращением к себе — как мог поверить Анастасиусу и его словам? — смотрел на Диану, что едва ли была той, кого он знал раньше — теперь перед ним была еë выцветшая тень. — Что он сделал с тобой? — Спросил с нажимом, и внутри у Дианы отрезвляюще сжалось, скрутилось в спазме ужаса, но лицо осталось все так же безразлично — Ответь мне!       Диана слышит в этом властном голосе Анастасиуса и отвечает легко-легко, так, что становится по-настоящему страшно: — Ничего. Абсолютно ничего.       И так же блекло улыбается.       … Даже спустя года она все ещë слышит из темноты тихое, вкрадчивое, заставляющее кричать по ночам и плакать в объятиях у Клода: «моя красавица… ».       Анастасиус не оставит её даже после собственной смерти.