Поругались

Вечер был сырой, холодный, в стёкла бил колючий косохлёст. Темно, мрачно. Свет уличных фонарей равнодушно прорезал кромешную матовую темноту, а та обиженно сгущалась вокруг него и давила, давила. А свет, не менее сильно желающий одержать верх, всё более и более ярко резал неясными клинками липкую соперницу, не обращая внимания на её выигрышность. Тьма надулась и угрюмо поглотила весь город. И в этой бездвижной драке, звучавшей лишь электрическим жужжанием и трещанием, мелькали мелкие холодные капли. Капли вовсе не дружелюбно царапали лица запоздалых прохожих, а мёрзлый ветер, тоже в плохом настроении, подхватывал их и швырял в их лица, пока те тщетно защищали их капюшонами или зонтами. Под ногами хлюпали и мочили резиновые сапоги лужи, мокрый асфальт отражал в себе немногочисленные огни, что тоже било по глазам. Промозгло. Противно. Как раз в этот позднеосенний вечер Шедоу и Руж пришлось возвращаться домой с работы. Деревья, совсем голые и мокрые, застыли и бесчувственно поглядывали на них, одаривая новыми и новыми порциями ощущения вроде: "Мы и без вас устали. Могли бы и перестать шататься на ночь глядя". Весь мир словно и правда неблагосклонно обращал взгляды на них, читая мысли, огрызаясь на них, только молча. И это молчание было отвратительно. Входная дверь хлопнула громче, чем обычно. Квартира встретила агентов тишиной и молчанием. И она непременно наполнилась бы смехом, разговорами, телевизионными передачами и прочей чепухой, если бы это было не сегодня. Нет, сейчас тишина нарушалась только бесшумными шагами, постукиванием предметов, поставленных на столы, открыванием и закрыванием дверей, щёлканьем выключателей и периодическим покашливанием. На сердце было тяжело и мерзко. Дело было в том, что между нашими героями произошла ссора. Да, обыкновенная ссора. Руж у многих славилась своим непреклонным характером, а Шедоу, зная этот характер, старался всё-таки сохранять холодный расчёт. А холодный расчёт шёл вразрез с мнением напарницы — и вуаля! У них уже разногласие. Два упрямца. Эх... В общем, классический сюжет: эти самые два упрямца заперлись кто где. Шедоу засел в своей комнате, притворяясь невозмутимым, лёг на кровать, скрестил руки на груди так, что аж дышать стало проблематично, и тупо, многозначительно уставился в потолок. Можно считать, ежа в комнате уже не было — он нырнул и утонул в собственных мыслях, которые, к слову, ничего хорошего ему не говорили. Он успел бросить только пару фраз в сторону Руж, пока они спорили, но бросил так, что она беспомощно произнесла "У меня нет слов..." и замолчала. Если Руж замолчала — вот это было страшно. Бывало, Шедоу был готов отдать многое за то, чтобы она перестала трепаться, но её молчание не на миссии редко сулило чего-нибудь хорошее. Руж собственной персоной замолчала далеко не сразу, она негодовала, причитала, пыталась пронять напарника самыми разнообразными упрёками, пока не умолкла выше описанным образом. Она обиженно нахмурилась, отвернулась и дальше шла с выражением оскорблённой девушки. Пожалуй, единственное, что заставляло агентов идти домой вдвоём — общий зонт. Всё же они недостаточно разругались, чтобы выгонять друг друга под дождь. Дома летучая мышь по привычке засела в ванной, приводя себя в порядок (чего Шедоу не понимал: ему достаточно было помыть руки и лицо), а затем заперлась уже в своей комнате, яростно бурча то себе под нос, то в подушку. Тут, думаю, нам всем знакома эта ситуация: самые остроумные аргументы приходят в голову только после самого́ конфликта, своей запоздалостью приводя спорщиков в ещё большее бешенство. Так прошло около часа. Шедоу, словно робот, вышедший из неподвижного режима, поднялся с кровати. За окном было совсем темно, но тьма в комнате не была непроглядной — уличный фонарь как назло светил прямо в окно, оставляя на стене прямоугольные отсветы. Шедоу встал не от нечего делать. Шедоу ушёл на кухню. Попить кофе. Спустя минуту кофеварка зашумела. Услышав это, Руж недовольно возмутилась: надо же, кто очнулся, кофейку ему захотелось... Смешно и абсурдно. Возмущаться-то нечему было. Но что в таком состоянии вообще может не раздражать? Как назло, мышка тоже захотела пить. — Я туда не пойду. Сам пусть уйдёт. Тоже мне... А Шедоу не уходил! Он неторопливо ждал, потом наливал, потом, растягивая мизерное на фоне всего остального удовольствие, потягивал кофе из кружки... Применяя всю свою шпионскую скрытность, девушка шмыгнула наружу и стала подглядывать на кухню. Ёж, сидя к ней спиной, вообще не торопился. Подстава. И тут голову мышки постигла гениальная мысль: чего это я тут прячусь? Что я, зашуганная какая? Нетушки, я гордая! Преодолев нерешительность, Руж ступила на порог кухни. Шедоу не среагировал. Почувствовал сверлящий взгляд в затылок. Поняв, что такая атака не сработает, летучая мышь прошла дальше и, уже стоя перед ним, не развернулась, а продолжила стоять спиной и оперлась руками на столешницу возле стены. Шедоу не поднял взгляд и даже ухом не повёл: оказывается, пялиться на опустошённую кружку без остановки, не шелохнувшись, гораздо интереснее. "Если он скажет хоть слово, я ему всё выскажу... На этот раз мне есть, что сказать..." — с терпеливостью хищницы подумала Руж. Шедоу молчал, потирая большим пальцем ручку кружки. "Если она сейчас начнёт что-то доказывать — я клянусь, я перестану себя сдерживать. Я швырну во что-нибудь копьё". Молчат. Молчат. Руж чувствовала, что проигрывает эту холодную войну. Картинка мутнела и расплывалась, в глазах жгло. Причём даже не от обиды — что она ни разу не хотела признавать, — а от бессилия; она хотела прекратить сражение, успокоиться и вернуть всё, как раньше. Но гордость не позволяла. Она, как жирная и жадная змея, присосалась к её сердцу и пила, пила кровь, оставляя девушку без сил. Змея больно кусалась. Руж зажмурилась. Шедоу поднял взгляд. Увидев шпионку такой безмолвной, ссутулившейся, опустившей плечи, его холодное расчётливое сердце что-то тронуло. Жалость. Он чувствовал, что проигрывает эту холодную войну. А, попытавшись вспомнить причину происходящего, с унижением и ужасом заметил, что оно того ни разу не стоит! Он слишком больно ударил по ней. Гордый, знающий себе цену, эгоистичный... В груди больно сжало, и парень не нарочно сделал вдох. Руж не среагировала. "Да что я как придурок какой-то, в самом деле? Мне разве нужно это?" Ёж смачно хлопнул по столу ладонью. Летучая мышка испуганно вздрогнула. — Не могу больше! Он встал и подошёл к ней. Решительно, твёрдым шагом приблизился вплотную. Девушка сложила крылья и опустила уши, с опаской поглядев на него, попятилась, прижав руки к груди. Храбрясь, она заговорила дрожащим голосом: — Если ты думаешь, что я сдамся, ты крепко ошибаешься... — Вот и отлично. Шедоу крепко взял её за плечо и притянул к себе. Руж попробовала сопротивляться. — Не трогай меня!.. Парень продолжал держать её стальной хваткой, но не делал ей больно. Он прижал мышку к себе и заключил в объятия, надеясь, что она успокоится. Руж неразборчиво что-то пробормотала, а затем... Расплакалась. Уткнулась лицом ему в плечо, расслабила плечи, опустила крылья и расплакалась — даже разрыдалась. Беспомощно вцепилась в него руками. Змея, сосущая под самым сердцем, вдруг удивлённо отцепилась от обеих жертв, и, словно ошпаренная, уползла куда-то — должно быть, в позднеосенний дождь, в темноту, и захлебнулась в ближайшей луже. "Идиот, идиот, идиот... Какой же я идиот... Какой же я придурок! Зачем я только всё это устроил? Зачем? Идиот... Нашёл, с кем воевать..." — Шедоу, прости... — проговорила с трудом Руж вместо виртуозно продуманных аргументов, которые ныне мёртвая змея унесла с собой из-за своей жадности. — До чего мы довели друг друга... Прости меня... — и снова захлёбывалась в слезах. — Вот тебе и поругались... — сказал Совершенный, ослабив хватку и уже нежно гладя напарницу по спине. — Ты тоже. Прости меня... — и тепло прижал к себе. Косохлёст продолжал колотить в окна. Клинки уличного света прорезали злую темень. Ночь молча злилась. Но эти двое не злились, хотя всё ещё молчали. Потому что простили друг друга. Потому что самое важное — это любить друг друга и дорожить друг другом. А гордость, или, правильнее сказать, гордыня — пусть захлёбывается своей злостью в лужах. Дрянь такая. Ей нельзя прогрызать дыры в сердцах. Агенты стояли обнявшись. Шедоу вновь стал для подруги защитником, не вражеской крепостью, которую нужно штурмовать — нет, наоборот, родной крепостью, которую ни один штурм не возьмёт. Тишину нарушал только шёпот. "Прости меня. Давай всё забудем. Это так глупо. Извини".