Семья Заметинских

      Кто бы со стороны ничего не думал про странности Акеров и Акерманов, говоря всякие нехорошие вещи, которым уже сотни лет не находят обоснования православие и католицизм, как и изгнания и желания креститься по-настоящему, этим кому-то очень не безопасно думать об этом.       А вот детям хочется.       Взрослым тоже, но у них от буллерства этой семьи печальный опыт.       Который не забывают преподнести каждое молодое поколение Акеров, щедро осыпая всех причастных бумерангами (которые обиты серебром). Ирония судьбы, хах.       В общем, не любили соседи их, непонятно за что и зачем, без всякой на то видимой глазу причины.       Однако под ними был весь город, вся инфраструктура. Поздно трубить, вас взяли.       Дети быстро учились распознавать ложь, чужие эмоции, много чего умели и впитывали знания словно губки. Особенно этому способствовали те, на кого их оставили.       Они быстро повзрослели и стали разлетаться по разным странам, в значимые моменты жизни возвращались в гнездо, умирали тоже там, и провожали в последний путь, начиная с гнезда.       Фёдор жил, развивался, получал опыт жизни. Однако что-то ранее пошло не так. Он был не таким как все, сторонился толпы и буквально селился в книгах. В своём воображении ему было намного интереснее, чем в реальности. Хотел он думать так.       Пока не ворвалась Она. Ураганом всё сносящим в его сущность, во всего него, до мельчайших частичек и атомов.       Ворвалась и оживила, согнав холод в сердце, зажгла, раздула огонь внутри, дразнила образами, тенью себя, запахом полей и сочащейся кровью деревьев.       Пустота убралась впервые, явив новое чувство, прежде незнакомое и страшное от грозящих перемен.       За очень долгое время Фёдор обратил внимание на мир и учился всему, что давали учить, а тому, что не давали обучался сам.       Искусство. Игривая муза, Венера его души, невинность взглядов и зрения. Чистая, незамутнённая вера в «хорошо», в…       Когда что-то пошло не так, он не заметил.       Интерес матриарха, и других? Он не отвечал ему, тщательно скрывал.       Перешёптывания и открытые разговоры? Опровергал. Рты закрывал.       Оставался вопрос: кто сдал? Кто догадался? Кто сделал?       Он слышал однажды от дяди с севера историю о Венере и его друге. Его друг, Фабиан, отождествлял себя в Венере, написав её копию, подолгу вглядывался в черты, застывал во времени. Когда начал рушиться его мир, он стоял с вином возле неё, искал ответ. Снайпер снял его в этот момент. Вино окропило её, сделав умирающей. Хуже всего, говорил он, что друг это видел перед смертью. Дядя подолгу смотрел в лес старым взглядом, теряя свои молодые года за секунды.       Тогда он не понял смысла до конца.       Глядя на кровавое месиво, дрожащей рукой поставил последний паззл картины «Рождение Венеры». К ней приложил два алых ликориса и горсть земли.       Урна с прахом ждёт его в Мельбурне, вместе с семьёй.

***

      В Питере было душно. В такси тоже было, до момента открытия окон. Таксист был очевидно пьян, и я спешно пристегнулся, тот страшно обиделся, сказав: — Я хорошо вожу.       Сильный сквозняк чуть не сдул его назад. Дворик Заметинских он заметил сразу, но подъезд перепутал и заглянул к ворчливой женщине средних лет, обозвавшей его нариком, не поняв посыла и причины, спешно удалился из зоны видимости.       Быстро спустившись, он долго слушал визгливые выкрики уже других злобных женщин и ковырял носком песок возле цветастой песочницы. Солнце приятно грело, не жарило как дома, правда урывками, её всё время застилали хмурые тучи. — Так разозлить Марту Павловну надо уметь. Тебя как звать-то?       Говорил мальчишка с виду тринадцати лет, с молодостью во взгляде и широкой улыбкой, открывающей несколько дыр от выбитых зубов. — Фёдор я, из Акерманов который. — Николай я, из Заметинских.       Протянутую ладонь крепко пожали. А после его неожиданно обняли до хруста чего-то внутри.       Николай провёл его в квартиру и представил матери, Марии Леонидовне Заметинской. Мария Леонидовна статная женщина, графиня из романов русских классиков, приняла его радушно, накормив едой и угостив чаем с песочными печеньками.       После трапезы он спросил её, как ему жить дальше и что делать ему здесь нужно, не стесняет ли он их… Та взглянула на него чуть удивлённо, руки перестали вязать шарф с красными ликорисами, спицы щёлкнули, раздался понимающий смех, ответила, снисходительно качнув головой: — Просто живи, моги, учись, познавай.       Фёдор озадачился и спросил, думая, что не так услышал: — Моги? Что оно означает? — Осуществляемое действие с силой и возможностями.       Мария Леонидовна всунула ему в руки книгу Николая Задорного и пояснила ещё раз: — Чтоб могёть надо разуметь, а книга — лучший друг для разума.       Акерман поблагодарил женщину, на что она махнула рукой и добавила: — Коленька, выходи.       Дверь открылась: вихрастая голова высунулась, знакомый обиженно сказал матери: — Ничего не подслушивал, мимо проходил, — скороговоркой выстрелил словами, защищаясь. — Шесть раз? — улыбнувшись, уточнила она, став очень красивой в этот момент. — ну мам!

***

      Питерские крыши — особые места. Он бы хотел здесь порисовать, ладони досадливо похлопали по карманам, не найдя ни ручки ни блокнота. — Вижу, рисовать тянет.       Фёдор кивнул и сел рядом. Молчать было спокойно. После прилёг. Крыша была тёплая и приятно грела замерзающее тело, не было бы шума улиц, но так сойдёт. Николай толкнул острым, из-за подросткового вытягивания, локтем в бок, ойкнул от неожиданности, когда встретил камень мышц. Он даже не поморщился, продолжая дремать и нежиться на солнце, предусмотрительно прикрыв лицо кепкой со стёршимися надписями. — Ты тяжёлый, я маленький, до крыши тринадцать этажей, разумеешь? — кепку убрали и над ним нависло лицо Коли, с родинкой на скуле и любопытными глазами, обрамлёнными длинными ресницами. — Где ты так накачался?       Фёдор не смог натянуть кепку обратно, подросток ловко вытянул её из-под пальцев и нахлобучил криво на голову. — Старшие ходили на муай тай и другие единоборства. — Вот как.       Помолчали. Дремота прошла окончательно, проснулся непраздный интерес: — Увлекаешься программированием?       Николай чуть нахмурился, но кивнул. — Обучу основам, если сделаешь тоже самое с программированием.       Капризный Апрель выпустил его из своей хватки.

***

      За два года он научился могёть и принимать себя.       Если полностью не только этому.       Программирование было увлекательным. Первый месяц было огромное желание всё бросить и забыть как страшный сон, но упрямство было столь сильно что…       Что ему начало всё нравиться. Особенно запускать их, ни с чем несравнимое удовольствие. Был даже такой момент: сидели с Николаем в комнате, каждый занят своим делом, и тут, к ним заходит Наташа, сестра его, невозмутимо залезает на стол, достаёт том Тихого Дона, сдувает с него толстый слой пыли и ласково приговаривает: — Ты, конечно, не «Чингачгук», но тоже достойное чтиво.       Николай выглядывает из-за монитора: — Зачем тебе «Тихий Дон», если вы проходите «Войну и мир»? — В нём примеры выговорить и прочитать ещё возможно, а уж запомнить, труда не доставляет.       Моя макушка была щедро обласкана пылью. Я сидел и недоумевал, но старательно следил за нитью повествования в их разговоре, который, к огромному сожалению, не достиг логического конца, его прервал звонок в дверь. Наталья встрепенулась, резво спрыгнула и умчалась туда. В прихожей раздалось: — Настя, я нашла. Пошли к тебе репетировать.       Внимание Коли переключилось на него. — Ты что так поседел? — участливо спросил он, откинувшись на спинку скрипящего стула.       Молча показал ему сборник сказок русских народов, что до этого переводил на свой родной, про пыль я благополучно забыл. — А, это. Я тоже читал. Иногда такие страшные моменты есть, но интересные. Ты вот, до Обдерихи и мужика дошёл? — это был живой интерес, такой, что я встречал его этого всего раз: когда учил он меня программированию. — Читал, так страшно мне на ужастиках не было. — Тью, ужастики. Выдуманное всё это, без души. Разве такое ты встретишь на улице, ночью, на кладбище, где угодно? Такое недоумение вызывает, что хочется выйти из зала.       Я обиделся на это, но, подумав, согласился, не страшно в самом деле, только оглохнуть можно. Если только самому снять что пострашнее, по мотивам сказок. — Давай снимем сами? — Не получится выпустить, зацензурят.       Я сник, перевод давно отброшен в сторону, хотелось просто прочитать для себя, не переводить, что удавалось со скрипом. Но надежда была, ведь его учил жизни сам Дезмонд, очень хитроумный человек с дедуктивным методом (в нём отчётливо проявились и расцвели славянские корни, говорил он часто на русском, но при матери на английском, что отец его забыл там, неизвестно никому), не погасала. Достав из сумки тяжёлый ноутбук, открыл и написал в ворде: «Сказки_Ужасы_Кино_Возможности». Как учил Дезмонд, создал столбцы и подробно изучил данные. Получалось, что перспектива есть, реализации нет. Тогда он добавил: «_Программирование_». Посмотрел на Николая, он посмотрел в ответ и мрачно сказал ему: — Не смотри так. — Как? — Как малолетки на жабку и трубочку, — невнятно добавил и продолжил печатать, оставив его недоумевать при чём здесь они и его желание.       В тексте добавилось «_Время_». Хлопнула дверь, Наталья ворвалась ураганом, встрепала их волосы лёгкой рукой и удалилась на кухню. — Мама у тёти Лены, — предотвращая закономерный вопрос крикнул он. С кухни послышалось «аааа», плеск воды и шлёпанье чайника на плиту. — Чай будем!

***

— Всё-таки от славянина в тебе больше, чем от от англосакса. — Почему же? — удивлённо спросил я Наташу. Та сдула грязные от стёртого грифеля комочки резинки с бумаги и добавила несколько волнистых линий, отвечать видимо не собиралась.       Фёдор пожал плечами и продолжил выстраивать схемы в ноутбуке, дополняя некоторые части комментариями. Под рукой лежала недочитанная книга Чулкова, которую он открывал, сверяясь и что-то выписывая.       Наташа увлечённо чиркала карандашом у окна, казалось, совсем не обращая на него внимания, поэтому её ответ стал неожиданностью. — Англы так быстро не обживаются здесь, за два месяца научившись складно говорить по-русски.       Больше она ничего ему не сказала тогда, через полчаса уйдя на тренировку.       Это не было удивительным для Фёдора. Ещё во второй день она ему пригрозила, что если с Колей что-то случится, то… он это то ли не вынесет, то ли его вынесут, это так и осталось загадкой. Месяц она его или игнорировала или вела короткие разговоры на русском. Во второй случилось ему нарваться на gopnikov с отстуствующими телефонами и большей потребностью в одежде. Акерман пытался отправить их в ближайший магазин техники, но они, исказившись в лице, послали его на факи. Мирно разрешить конфликт не удалось. Зато удалось так подраться и отхватить не сильно, но болюче. Как по закону жанра это увидела она со своей подругой, спешно отправив её домой. Прикладывая консерву к скуле, он слушал её мнение о себе, о gopnik, и о всём причастном. После того инцидента Наташа сменила гнев на милость. Так ему сказал Николай и попросил быть незаметнее.       Тренировки эти были… Fantastic. Дикая смесь гимнастики и уличной драки, пока нет учителя. С ним же весь хаос превращается в порядок, на взгляд Фёдора. В какой-то день он решил поучаствовать и очень удивился, когда его положили на лопатки несколько раз за час. И ещё раз, и ещё.       Домой его дотащили в четыре руки. Попутно Рассуждая об актёрах, дублёрах и самбо и здороваясь с бабушками у подъезда. На лестничной площадке было решено залезть в чудом работающий лифт, оставив Настю внизу. — Приходи в себя уже, мы приехали. — А, yes. — Капеэсес. — Ходу, ходу, пока не вызвали.

***