Дети Чукура

Она стала Кочовалы. Так всем было проще, даже ей самой. Сестрица Фатьма, дочь Рэмбо Джумали. Фатьма гордо идёт по Чукуру, не пряча взгляд, не опуская головы, принимая добрые пожелания. Чукур теперь и на её плечах держится. Идрис Кочовалы — в этом имени главный непреложный закон Чукура, в этом имени — сам Чукур. И это имя снова звучит здесь, снова выводится на стенах охранным знаком. Идрис, кто же ещё, нашёл, вытребовал у матери, что Фатьма — плоть от плоти Джумали, протянул руку и позвал за собой... Фатьма этого не хотела, ничего этого не хотела — ни сама возвращаться, ни видеть оставшихся Кочовалы. Но кто-то должен был собрать под этой крышей осиротевших детей, кто-то должен был стать им старшей сестрой. Разве могла она отвернуться, разве могла прогнать от себя? Чукур заканчивается за поворотом, Фатьма знает — за ней никто туда не пойдет, только лишь раз верная стража потопталась поодаль, после — и сластями было на заманить. Тот, кто живёт теперь там, совсем не похож на Аличо. Тот, кто живёт теперь там, пугает даже самых смелых из Чукура. Косматый суровый зверь, глаза точно угли, неверный шаг — и полетит в голову увесистый камень. Говорят, и без камней убить может, одними голыми руками. Фатьма останавливается возле стола у воды, ставит на него пакеты и выдыхает. Любит она Чукур, любит она своих, но только здесь может дышать. За спиной шум, медведь из берлоги лезет, почуял. — С утра приходи, или вечером, сколько раз говорил, — недоволен, хрипит. — В кастрюле чорба, Азизе сварила, — Фатьма улыбается, глядя, как жадно разбирается принесенное. Ест прямо из кастрюли, обжигая язык, шипя и матерясь, — Фатьма подгадала, обмотала полотенцами и успела донести горячим. Хлебные крошки застревают в нечесаной бороде. Фатьма садится напротив. — Ночи холодные уже, я принесла тебе шерстяные носки и грелку, не забудь, пожалуйста, — в ответ довольное мычание. Сейчас нет смысла отвлекать, пусть поест нормально. Фатьма смотрит на воду. На душе так спокойно, хотя дома осталась сотня проблем. Азизе собралась в Адану, родные могилы так далеко, что тянут душу ежеминутно. Неспокойно её черной розочке в Стамбуле, рвется обратно всё время. А Йылмаза с ней не отпустишь — он здесь нужен. Фатьма в который уж раз благодарит Всевышнего за Йылмаза, чудесного, верного Йылмаза, опору и защиту их дома. Если б не он и не Джелясун c Медетом, три льва Кочовалы весь город бы поставили на уши. Лет-то им еще так мало, а силы и ярости — верно, столько в отцах их не было... — Джан с учебой так и не надумал? — конечно, первый вопрос про Джана, Фатьма вздыхает. — Нет, разве ему интересно! — На Идриса с Умутом смотрит? — недоволен, поглядите на него. — И про подвиги отца слушает, — Фатьма кривит лицо, знает она, что дальше ей выскажут. Но сегодня настроение, видно, не то. Снимает капюшон и шапку, щурится на солнце. Волосы чистые. И руки. Фатьма разглядывает придирчиво, кто еще присмотрит-то? Хорошо всё, не болеет, выбирается помыться, не похудел. Только уж больно зарос, постричь бы. В следующий раз надо захватить ножницы. — Смотришь как на ребёнка! — гримасничает, разваливается на кресле и хлопает ресницами, будто ребёнок и есть. Ребёнок, ребёнок, думает Фатьма, возле неё одни только дети. — Азизе хочет поехать навестить могилы, — Фатьма отводит взгляд, — После Фадик она сама не своя, всё ей здесь плохо. — Сейчас нельзя, — подбирается, придвигается ближе, — Позже поедет с Йылмазом. Сейчас решать надо. Фатьма дальше слушает, не перебивая, только изредка задавая вопросы. Фатьма знает, что к чему, знает все расклады, разговор не про то. Сейчас и правда нужно что-то решать, на эту битву им нужен план. И союзники, Адана не станет ввязываться, значит северяне или старые друзья Салиха. Начинает темнеть, голова немного болит. Фатьма собирает освободившуюся посуду. — Когда с Йылмазом уже поженитесь? — шутливый тон, опять гримаса. Скучно кому-то, в свахи захотелось. Фатьма отмахивается, пусть придумает что-то другое. Затихает вдруг, отворачивается, закусывает щеку изнутри. Фатьма хмурится. — Что такое? — Фатьма подходит ближе, тянет за рукав и охает — объятья такие крепкие. Фатьма гладит по голове, по сгорбленной спине, — Ну тише, тише. Всё хорошо, всё будет хорошо. Отстраняется, глаза сухие, но лицо — маленького мальчишки, что вот-вот заплачет. Фатьма берет это лицо в ладони и шепчет: — Ты больше никого не потеряешь, Ямач, я тебе обещаю.