Дети Чукура

Умут опять что-то выговаривает Идрису, Умут опять чем-то недоволен. Всё ему не так, всё не то. Фатьма смотрит за ссорой через окно кухни, раскатывая тесто на бёрек. Сегодня с баклажанами. Как Умут любит. Фатьма вздыхает. Как сильно она полюбила этих детей, как дрожит её сердце за каждого и как тяжело ей с единственным кровным братом. Горячая голова, Умут будто бочка с порохом, будто динамитная шашка. У Умута всегда наготове куча возражений, несогласия. Умут спорит всегда до хрипоты — упрямый точно баран. Со всеми, но не с Фатьмой, Умуту тоже тяжело. С ней он быстро замолкает, закрывается, хмурит брови и старается быстрее уйти от разговора. Даже если итог будет как кость в горле. Фатьма знает. Фатьма ни разу этим не воспользовалась. Хлопает входная дверь, Умут проносится мимо, хлопает дверь с кухни. Фатьма вздрагивает дважды. Однажды этот дом упадет им на головы по вине Умута. Идрис входит следом, тихо, устало улыбается, обнимает со спины, утыкаясь в плечо. Солнечный мальчик, сколько на плечах его лежит. — Умут хочет пойти на встречу с северянами, — Идрис бубнит ей в плечо. — Я поняла, — Фатьма вытирает руки, тесто готово, гладит Идриса по голове, — Не волнуйся, решим. Джелясун ждёт в кабинете, у него новости. — Хорошо, — Идрис улыбается и будто ему только пять лет, а Фатьма рассказала о новой игрушке, — А бёрек с чем будет? — С баклажанами. Идрис закатывает глаза, притворно вздыхает, но целует Фатьму в щеку и только после уходит. Решим, Идрис, конечно, решим. Фатьма думает, что именно она тут может вообще решить. День проходит быстро, в делах и разговорах, важных и не очень. В Чукуре спокойно, в доме спокойно, но Фатьма нервничает все сильнее. В конце концов, она все делает правильно. В конце концов, они ещё дети… Умута нигде нет, прячется, говорить не хочет, тысячей дел себя занял. Умута Фатьма находит на могиле отца. Умут высокий, плечистый, сейчас сгорбился в три погибели. Фатьма садится рядом, смотрит на могилы, на повторяющийся год смерти. Фатьма молча обнимает Умута. У нее нет слов, чтобы утешить его, чтобы рассказать об отце и не расстроить сильнее, чтобы чуть дольше задержать его от того, чем живут Кочовалы. Фатьма бы заплакала, да слезами тут тоже не поможешь. — Ты пойдешь завтра на встречу вместе с Идрисом, — Фатьма отстраняется и ждет. Умут реагирует тут же, удивленный, неверящий, — И ты мне сейчас пообещаешь, ты поклянешься мне на могиле нашего отца. Умут хмурится, не понимает, ну что еще? — Ты поклянешься мне, что не сделаешь ничего, что поставит твою жизнь под угрозу. — Фааааааатьмаааааа! — Умут в возмущении вскакивает, отходит на пару шагов, сейчас начнет ведь свои концерты. — Нет, Умут, — она не отступит, не в этот раз, — Обещай. Это совсем другое, не то, что ты знаешь и умеешь. Обещай. Сколько они смотрят друг на друга? Что за клятвы дурацкие, зачем это Умуту? Услышит, поймет, поверит сестре? Фатьма встает и подходит, близко-близко. — Обещай, что не умрешь, — шепчет, — Пожалуйста. Умут осекается, на вздохе, на полуслове, очередной отговорке. Глаза такие, будто Фатьма его под дых ударила. Ударила ведь. В сумерках лицо Умута — сплошные резкие скорбные углы, тени печали. В сумерках Фатьма не может быть уверенной, что читает в его глазах. Умут сдаётся, Умут обнимает Фатьму. — Не умирать, иначе побьешь? Фатьма отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть лицо Умута. Умут улыбается. Фатьма надеется, что вот сейчас — она содержит слезы точно. — Обязательно побью.