Мåндитский драйв

Вернуться было приятно. Томас никогда не думал, что у него настолько деятельная натура, когда поймал себя на мысли, что он скучал в бездействии. Приятно было вернуться к старому доброму. Хотя не все легло в прежнюю колею. Итан. В конце концов, они взяли его в охапку и перевезли в свою квартиру, вместе с коллекцией чая, пальмой, лимоном и диваном. Итан, кажется, сам не понял, как так получилось, что они уже взяли и съехались, и от его растерянного, но не менее заинтересованного лица, Томас втихую угорал несколько дней. А потом стало не смешно. Потому что в быту Итан, ну… оставался Итаном. И Томас, как пубертатная язва, вошел в раж и уже не знал, как извернуться, чтобы вытворить какую-нибудь дичь, привлечь внимания. Итана хотелось взбесить, вывести на эмоции, чтобы мягкий любящий взгляд сменился на что-то другое, чтобы Томас, сам не зная зачем, сказал «ага!» и ткнул пальцем. Томас то стелился перед ним, как изголодавшийся по прикосновениям котенок, выпрашивая ласку, то подкалывал, желая зацепить, то творил херню, то отдавался со всей страстью, но каждый раз Итан смотрел все так же мягко и сложно и выглядел так, будто все знал наперед. У Итана был фетиш на его коленки. И Томас не знал, бесит это его или заводит. Хотя сложно беситься, когда его отлавливают и вылизывают от поджимающихся пальцев ног, до кончиков краснеющих ушей, уделяя львиную долю внимания тощим костлявым коленкам. Томас упрямо не давался, смотря хитро и шало, но эти попытки его скрутить и все-таки отлюбить заводили так, что он готов был подстроиться. Сдаться. Но не без боя. Утренний секс на теплой, разворошенной кровати, превратилась в уютную возню. Итан, коротко сощурившись, сделал какое-то неуловимое ловкое движение, и в следующий момент Томас оказался прижат к матрацу с заломленной за спину рукой и уткнутым в одеяло носом. — У тебя есть право хранить молчание, — бархатно выдохнул ему в ухо Итан. Томас расслабленный и лениво вялый, вдруг ощутимо закостенел всем телом, и Итан замер. — Черт, прости, больно? — зачастил он, выпуская его из хватки, и Томас, получив пространство, перевернулся на спину. Чуть помятый, с рассыпанными волосами по одеялу, он посмотрел снизу вверх странно и внимательно, теряя всю утреннюю игривость, но тут же криво ухмыльнулся и погладил переволновавшегося Итана по щеке. — Нормас, — отмахнулся он, — Но про копов лучше не шутить. Мы пришибленные. Нам не смешно. — Хорошо. Как скажешь. Готов исправиться, со всей тщательностью и рвением. И он плавно качнулся вниз, щекоча живот и бедра распущенными волосами. Томас будто в замедленной съемке смотрел, как он наклоняется над пахом и смыкает губы вокруг яркой розовой головки, а потом скользит вниз, насаживаясь почти до горла. Томас голодно застонал, запрокидывая голову, выгибаясь, чувствуя как широкие ладони поглаживают чертовы коленки, а вокруг члена смыкается теплая бархатная теснота, от которой удовольствие расползалось жаром и вымывало все лишние мысли. Но это не отменяло того, что Итан оставался Итаном! В какой-то момент Томас начал приходить к Дамиано и подолгу с ним молчать и курить. Дамиано же остро ощущал дежавю, потому что точно так же к нему в самом начале приходила Вик. — Стадия осознавания Итана в самом разгаре? — насмешливо спросил он в один из разов и не ошибся. — Он спорит, Дамиано, — Томас выглядел совершенно пораженным, — Он умеет спорить. — Он образованный хрен. Конечно он умеет спорить! Более того, когда он спорит, его нужно слушать. Томас тогда повернулся, как будто не верил, что Дамиано мог такое сказать, и поднял брови. — Неужели, я слышу это от тебя, сеньор-я-сам-решаю-как-поступать. Дамиано на это агрессивно выдохнул табачный дым, но сути это не меняло. Он первым из них понял, что если Итан выходит из своего режима всегда приветливого, услужливого, послушного ассистента, значит вокруг творится жопа, и совершенно жизненно необходимо Итана слушаться, потому что он всегда знал, что делать. — Что ты бесишься, сеньор-у-меня-шило-в-заднице? — очень проницательно спросил Дамиано, и Томас сдулся, устало потирая лоб. — Мы последние мозговые клетки теряем из-за него, — сказал он, — Непривычно. Я уже забыл, как это, когда башню сносит. — И как? — усмехнулся Дамиано. — Как снесенная башня. Ураганом с цунами, нахрен. Ураган с цунами продолжался днями. — Мы тебя похитим, — шутил Дамиано в особенно невыносимые дни, когда Итана хотелось так, что Томас был готов залезть пальцами под ребра, и накрыть ладонью свое сердце и внутренности, чтобы там внутри перестало так зудеть и ломаться от невыносимости и любви. — Похитим. — Я и так живу с вами в одной квартире. — Привяжем к батарее, чтобы никуда не уходил. — Это произвол. — Мы бандиты. Нам можно. Итан целовал так, будто клеймил их. И Томас умирал каждый раз, когда его губы касались кожи. Иногда, когда ломка по Итану отпускала, и мозг прояснялся, ему становилось страшно от того, что происходит, и как. От того, как Итан поглощает их просто от того, что он есть в их жизни. От того, как по-хозяйски он взял их в оборот, причем совершенно не напрягаясь. Вот они ласкаются переплетенной кучей на диване в кабинете Вик на базе, а в следующий момент звонит телефон Итана, и когда тот вскидывается, как по тревоге и берет трубку, на той стороне слышится голос Лео. — Слушай, Торкио, дело есть, а вся наша верхушка где-то пропадает. Не с тобой там? — Хм, — прочистил горло Итан, зажимая рот давящейся от смеха Вик, — Со мной. У нас совещание. Срочное у тебя дело? — Не. Совещайтесь. Голос Лео был сладкий, как патока, и насмешливый, и не давал усомниться, что он уже давно догадался, какого толка совещание у них проходит на самом деле. От этого сквозь смех и влюбленное безумие становилось не по себе. От этого было страшно, насколько Итан захватил все их сферы деятельности и пустил в них корни. И самое интересное, они сами это допустили. С радостью.

***

Дела пошли хуже. Томас хмыкнул, отвлекся от документов, простынями высвеченных на мониторе, и открыл маленькое окошко календаря. Во вторник был рейд: они зашли, а в помещении оказалось пусто. Голые стены, как будто все подчистую вывезли. Ни людей, ни документации, ни денег, ничего. Четверг, перестрелка, Фабрицио ранен, но не серьезно. Так, зацепило слегка. В воскресенье они попали в засаду. Никто не пострадал, потому что Итан вдруг сориентировался, завел всех в переулок и, как гребанная черепашка-ниндзя, оттянул крышку люка и скомандовал вниз. Там, петляя по ему только понятным переходам, они вышли через несколько улиц на поверхность. И на прошлой неделе тоже. Перехват их фуры с товарами. Еще одна засада… Томас откинулся на спинку кресла и потер слезящиеся от усталости глаза. Под веками вспыхнул картинка, почти обожгла, и низ живота стянуло от томительного возбуждения. В воспоминании Итан стонал, запрокидывая голову, плавно двигался вверх-вниз, совершенно бесстыдно раскрывая ягодицы ладонями так, что было видно, как маслянисто блестящий член Дамиано растягивал тугую припухшую по краям дырку. Вик льнула грудью к спине Итана, наматывая его густую черную гриву на кулак, и в какой-то момент Итан в изнеможении, запрокинул голову ей на плечо, изгибаясь дугой. Томас тогда смотрел с жадностью, быстро лаская себя. Было так восхитительно необъятно хорошо, что почти больно. Смотря на календарь и вспоминая все их неудачи, случившиеся за слишком короткий период времени, Томасу тоже становилось больно. Внутри горьким пеплом осыпалось ощущение предательства. Он закрыл календарь, закрыл все вкладки, и сполз в кресле ниже, укладывая руки на животе. Внизу, в диванной хлопнула дверь, нахлынули яркие голоса, банда вернулась. Томас уже знал, что Дамиано скажет, еще до того, как он, злой как черт, поднялся к нему в аппаратную. Неудача. Очередная. Дамиано завалился на один из пуфиков, тяжело устало выдохнул, и Томас подобрался, сжимая подлокотник. Он решался, стиснув губы в тонкую линию и смотря в одну точку. Потом повернулся. — Так не может продолжаться. Дамиано вскинулся и безмолвно вздернул бровь. — Знаешь на что это похоже… — Не продолжай, — хрипло оборвал Дамиано, но Томас стиснул подлокотник сильнее и, сдерживая дрожь в голосе все-таки закончил. — Похоже на то, что у нас завелась крыса. Дамиано резко встал. Пуфик на колесиках откатился под стол, ударившись об стенку. Дамиано дерганным жестом зачесал назад волосы, и начал мерить шагами комнату. Томас вздохнул, растирая грудь. Он предпочитал всегда безжалостно говорить о проблемах в лоб и впервые ему нестерпимо захотелось прикинуться глухим и слепым. Но он не мог. — Серьезно, посмотри сам, — тихо сказало он, — Три недели, почти месяц, и уже восемь провалов. И я не думаю, что у Рауля внезапно открылся третий глаз и он стал предугадывать наши действия, как будто ему кто-то о них рассказывает прямым текстом. — Хватит, — оборвал Дамиано, замирая на месте, а потом прикрыв глаза, спросил, — Кто? Он стоял боком, и Томас видел, как шевельнулось его плечо, дернулось горло, как скривились губы, как с него в одно мгновение схлынула наносная привычная броня, выдавая его мягкое ранимое нутро. Томас подавил желание броситься к нему и обнять. Он сам чувствовал, как все разрывается на части и кровоточит. — Ты сам же догадываешься, кто, — тихо произнес Томас, отводя взгляд. — Кто-то из ребят? — упрямо спросил Дамиано. — Ребят? Из тех, кто с нами уже много лет? С тех времен, как ты был мелким амбициозным пиздюком, со здоровенным неподъемным юношеским максимализмом и мечтой изменить мир к лучшему? Нет. Дамиано посмотрел на него, долго, пристально, и, когда их взгляды схлестнулись, Томас оглушительно понял, что Дамиано и так все знал. Возможно, что он даже догадался раньше него. «Это конец» — сквозь муть взорвавшихся чувств и злости, подумал Томас, вспоминая то, с каким болезненным голодом Дамиано иногда набрасывался на Итана в последние дни. Это говорило само за себя. Он чувствовал, как ускользает всё на свете. — Дамиано… — Тогда иди и застрели его. Томас замер. Он задохнулся подготовленными словами, растер грудь, будто у него защемило нерв и резкая боль пронзила мышцы. Он представил Итана, холодного, выломленного в неестественной позе, с открытыми остекленевшими глазами, как у искусственного чучела, и почувствовал, как подступает кислым привкусом тошнота. Дамиано тоскливо усмехнулся и шагнул к нему, протягивая руку и касаясь холодными пальцами щеки. Томас отрывисто выдохнул и поддался к прикосновению с жадностью, а потом Дамиано рывком притянул его к себе, и Томас уткнулся лицом ему в живот, в мягкую ткань футболки, пахнущей одеколоном и сигаретами, и почувствовал, как свело горло. Он обхватил Дамиано руками, понимая, что никогда больше не сможет поднять эту тему вновь. Он не сможет. Он разваливался на части, медленно тлея изнутри от отчаяния и беспомощности.

***

Вместе с Итаном переехали и его вещи. Томас, уставший до темных кругов под глазами, ушел домой раньше, планируя тут же рухнуть в кровать и не вставать до утра, но дома его внезапно охватил злой охотничий азарт. Он устроил обыск. Скромная, неброская одежда, книги, хакнутый ноутбук, в котором не нашлось ничего интересного. В какой-то момент Томас наткнулся на тщательно убранные на самую верхнюю полку шкафа пазлы, и когда открыл крышку, зло усмехнулся. Вместо пяти тысяч деталей, в коробке из-под пазлов, куда бы они все в здравом уме никогда не полезли, лежали маленькие кнопочные телефоны. Одноразовых телефонов было пять. И вряд ли Итан коллекционировал старье. В какой-то момент похищение с привязанным к батарее Итаном заиграло новыми красками. Томас это представил, и жар обжег внутренности. Томас растер лицо и убрал пазлы на место, как будто никогда их и не находил. А потом взгляд отыскал фотографию на полке, где семья Итана улыбалась и не подозревала, какой крысой оказался их сын… брат… внук… Томаса внезапно как будто ошпарило, и он в два шага пересек комнату и взял в руки фотографию. Внук. — Бабушка. Он хлопнул себя по лбу, отставляя фотографию. Когда-то давно, когда он еще Итану не верил, он пытался искать о нем больше информации. Он ездил по адресу, где жил сам Итан, но он не ездил по адресу его бабушки. А этот адрес был известен с самого начала. Какой же он дурак! Томас захватил куртку, ключи, взглянул на время и вышел из квартиры. * Дом оказался девятиэтажным и выглядел убого, как любой старый дом в Округе, оставшийся без должного обслуживания и ремонта. Выщербленный, посеревший кирпич, вонючий подъезд с плохо закрывающейся дверью. Лифт не работал, и Томас, подрыгавшись перед ним, почти затолкал кнопку вызова в стену, и поплелся на шестой этаж пешком. Нужная дверь оказалась в ужасно изгаженном заляпанном виде. Томас помедлил, стараясь отдышаться после подъема, попинал ногой дверь, потому что звонок так и не нашел, хотя оглядел стены по всему периметру входа. Тишина за дверью доверия не внушила, и Томас пнул дверь еще раз, добавляя к серым разводам еще и следы своих подошв. Наконец послышалось шебуршение, и изнутри очень грозно и вызывающе спросили, кого там принесло. — Перепись населения, — бодро представился двери Томас, засовывая в карманы руки и перекатываясь с пятки на носок. В мутном выпуклом глазке мелькнул блик, как после открытия крышечки с той стороны двери, а потом снова затемнение — изнутри на него посмотрели. Томас постарался выглядеть наиболее непринужденно, невольно вспоминая, как они с Дамиано почти так же штурмовали чужую хату. Наверное, с той поры Томас перестал смотреть в глазок сразу, а сначала прикрывал его пальцем, имитируя тень. Пуля в глаз через глазок была бы не самым удачным завершением жизни. — Какая к черту перепись? — прорычала дверь. — Государственная. Подсчет числа харь на квадратный метр жилплощади, — лениво отозвался Томас, — Открывай, давай, не порть статистику. Грязная заляпанная дверь его изощренно послала, и Томас вздохнул. Теперь он в назидание попинывал дверь мыском ботинок. — А Торкио здесь живет? — спросил он так же бойко, не желая отступать, — Сеньора Торкио? — Какая к черту Торкио? — возмутилась дверь, — Тут таких нет! — А вы здесь давно живете? Кто жил здесь несколько лет назад? — Мы жили! А ну отвали, не то получишь! Щас, из дробовика получишь! Томас поднял в сдающемся жесте ладони, отходя от двери. Подождав на площадке еще немного, он вяло поплелся вниз на выход, шаркая подошвами по грязным немытым ступеням. Где-то между четвертым и третьим этажом он поскользнулся на чем-то и едва не полетел по ступенькам, вовремя хватаясь за липкие перила. А когда распрямился, и поднял взгляд, то едва не бухнулся снова, потому что из щелки приоткрытой двери на лестничной площадке на него смотрело существо, очень смутно напоминавшее человека. Сухое, маленькое лицо, обтянутое кожей, впалые глаза, волос либо вообще не было, либо были где-то на макушке, скрытые в тени квартиры. Сердце бухнулось куда-то в горло, а кровь ударила в голову, прежде чем, до Томаса дошло, что это просто бабка, а не монстр из ужастиков. Хотя казалось, что она сейчас раскроет сморщенный рот и покажет два ряда зубов. — Тебе Торкио нужна? Зачем? — проскрипела она с подозрением, и Томас затаил дыхание, замечая, что до сих пор не выпустил перила и сжимает их до судорог в запястье. — Э-э-э, она бабушка моего друга, — выдал Томас первое, что пришло в голову, и потом увереннее продолжил, — Мы вместе учились, а после школы как-то разделились. Хотел бы снова найтись. Старуха покивала головой, обдумывая, а потом распахнула дверь шире и отступила вглубь квартиры. — Пошли. У меня, кажется, остались фотографии, — сказала она, и Томас тяжело сглотнул, прикидывая, насколько он трусит за ней последовать. Почему-то представился холодильник с расчлененными телами, и он помотал головой, сбрасывая холодок страха. Но любопытство пересилило. В узком длинном коридоре на него сразу пахнуло старостью, и Томас замер, сдерживая порыв натянуть ворот футболки себе на нос. Жуткая сгорбленная бабка прошаркала дальше, и Томас, подумав, стащил кроссовки, варварски наступая на задники, и поспешил за ней. Пропахшая лекарствами и ромашкой кухня оказалась вполне уютной, хоть и молила о капитальном ремонте всем своим видом. Томас сел на стул с постеленной подушечкой, и бабка тем временем принесла из другой комнаты альбомы. — Во, фотографии. Ее внук тоже есть, листай, — и Томас взял увесистые папки, на секунду удивляясь, как они не продавили тонкие и слабые старческие руки. На первой странице были в основном фотографии двух женщин, и Томас при очень внимательном рассмотрении подумал, что это как раз сеньора Торкио и эта бабка в далекой молодости. Несколько страниц спустя он внезапно наткнулся на фотографию мальчишки, и ему достаточно было просто взглянуть на нее, чтобы понять, что перед ним мелкий Итан. Это улыбающееся одними глазами чудо утонуло в безразмерной толстовке и джинсах на размер больше, и Томас всматривался в фото бесконечно долго, пытаясь перенести то, что видит, на настоящего Итана, который вырос, вернулся в Округ и влез в их устойчивый треугольник с Вик и Дамиано намертво. Или они его втянули, чтобы их плоский треугольник стал объемным и еще более устойчивым тетраэдером. Втянули на свою беду. — Это он, да? — понимающе спросила бабка, и Томас заторможено поднял голову, осознавая, что засмотрелся и совершенно про нее забыл. Он кивнул. — Да, сложно терять друзей, — произнесла она, — Она была моей лучшей подругой. А теперь я ее больше никогда не увижу. — Она теперь в лучшем мире, — попытался утешить Томас, и бабка посмотрела на него очень внимательно. — Да, — сказала она, — Раньше так говорили про рай. Теперь любое место за стеной покажется лучшим миром по сравнению с этой дырой, где мы живем. Ей очень повезло когда-то. А мальчонку не ищи, они всей семьей уехали. Томас замер и медленно поднял брови. В голове будто что-то щелкнуло и пазл внезапно сложился. Томас с не свойственной ему дотошностью вспомнил все, что его так напрягало в Итане, а потом посмотрел на фото маленького Итана. Сколько ему здесь? Десять? Девять лет? А глазюки пытливые, насмешливые. Казалось, за столько лет ничего не изменилось. С такими глазюками только за нос и водить. Тем более такого дурака, как он. — А можно подробнее про лучший мир, — расплылся в лучезарной улыбке Томас, откладывая альбом.