— Пожалуйста, ещё пять минут.

Ласковые лучи солнца едва заметно пробивались сквозь плотные шторы в крохотную спальню прямо на мирно спящую пару. Рыжий, почувствовав сквозь сон лучи солнца, поморщился, и, продолжая дремать, прижал ближе щуплого черноволосого. Тот лишь что-то пробормотал во сне и обнял в ответ, не просыпаясь. Такие уютные моменты, когда можно было лениво нежиться в объятиях друг друга, были настоящей редкостью, и даже Куине, до костей мозга верному закону и порядкам, не хотелось вылезать из кровати, даже если это грозило опозданием и штрафом. Мысли о работе в голове причудливо перемешиваются со сном, и почти проснувшийся Куина вновь засыпает, и даже лучи солнца, пробивающиеся даже сквозь плотные шторы прямо в глаза, не могут пробудить его. Кавасеми спит чутко, находясь на тончайшей грани сна и пробуждения — те годы, что он прятался от Монополии, дают о себе знать в виде привычек вроде тихой ходьбы или чуткого сна. Сейчас в излишней осторожности не было нужды, но всё равно при малейшем шуме механик просыпался и не мог заснуть снова. Вот и сейчас, стоило ветру слегка качнуть ветки засохшего дерева за окном, и Кавасеми встревоженно вскидывает голову. Убедившись, что причин для беспокойства нет, он легко гладит Куину по голове, медленно перебирая мягкие пряди волос, на что тот морщится во сне, но прижимается ближе, тыкаясь носом прямо в грудь. Механик едва слышно усмехается и дарит лёгкий поцелуй в лоб. "Он прекрасен, словно величайшая картина мира", — мелькает мысль в рыжей голове, и он усмехается ей, любуясь полицейским. Куина во сне и вправду очарователен. Чёрные, как смоль, волосы, растрепались по подушке, напоминая взъерошенного птенца, а лицо, обыкновенно строгое или серьёзное, сейчас выглядит столь расслабленным и невинным, что Кавасеми не может удержаться и невесомо целует в щёку. Грубые рабочие руки осторожно касаются бледной кожи лица, скользят от кончиков ушей вдоль шеи, останавливаясь у ключиц. Дыхание полицейского становится слегка прерывистым, и Кавасеми, неслышно усмехнувшись, слегка царапает чувствительную кожу, словно вычерчивая какую-то надпись. Даже сквозь сон появляется придыхание, а на почти белоснежном лице спящего отчётливо виден румянец.       — У нас ещё есть достаточно времени... если не хочешь спать, конечно, — горячо шепчет Кавасеми, наклонившись к уху Куины, и тот медленно открывает глаза — сначала непонимающе сталкивается с нежным голубым взглядом, затем смущённо утыкается лицом в грудь парня и обнимает крепче, царапая и без того исцарапанную спину.       — Как тут уснёшь, — наигранно ворчит полицейский, и его руки, словно невзначай, соскальзывают ниже, прямо на ягодицы. На негромкий вздох Кавасеми он ухмыляется, по-хозяйски переворачивает того на спину и садится на бёдра. Поймав ошарашенный взгляд, Куина лишь медленно облизывает свои губы, словно проверяя выдержку партнёра. К слову, этой самой выдержкой Кавасеми не мог похвастаться и потому тут же впился в чужие губы, то жадно покусывая и вырывая приглушённые стоны, то ненадолго отстраняясь, чтобы вдохнуть кислорода и тут же снова притянуть к себе возлюбленного. Параллельно большие тёплые ладони скользят медленно вдоль позвоночника, слегка царапая по-аристократически бледную кожу, на которой наверняка останутся следы, и спускаются к бёдрам, грубо сжимая их и вырывая всё больше вздохов Куины, на этот раз уже более громких, напоминающих всхлипы. А стоит пальцам, словно невзначай, подняться вверх по внутренней стороне бедра, как полицейский тут же тянется за поцелуем, чтобы заглушить слишком громкий и грязный стон, который, впрочем, Кавасеми не мог проигнорировать, целуя в ответ и одновременно с этим кладёт ладонь на пах. Даже поцелуй не помогает заглушить протяжный всхлип, и Куина, отпрянув, стыдливо прикрывает губы ладонью.       — Ну же, — хрипло шепчет Кавасеми, перехватывая тонкое запястье и отводя в сторону. — Дай мне услышать твой голос. Казалось, покраснеть сильнее было невозможно, но лицо Куины вспыхнуло ещё ярче, отдавая болезненным жаром. Он смотрит прямо в голубые глаза, полные особой нежности, смотрит будто жертва, загнанная в угол, испуганно, и лишь почувствовав лёгкое касание тёплой ладони на своей щеке, он наклоняется, прикрыв глаза, и дарит лёгкий поцелуй.       — Я... должен собираться на работу. Я и так получил слишком много штрафов за опоздания, — внезапно шепчет он, отводя взгляд. Кавасеми смотрит вначале удивлённо, затем, переведя взгляд на часы на прикроватной тумбе, вздыхает. Время и впрямь было довольно позднее, а военную службу возлюбленного никто не отменял. Как бы ни хотелось не отпускать его, как бы ни хотелось вдавить его в простыни и зацеловать бледную кожу, вырвать ещё множество стонов из этого обыкновенно закрытого и нелюдимого полицейского или просто обнимать до тех пор, пока они оба не уснут, механик не мог эгоистично пойти на поводу своих желаний. Поэтому он лишь наблюдал за тем, как Куина неторопливо сдвигается на край кровати, тянется к стулу, на котором висит рабочая рубашка, и накидывает, не застёгивая. Ему и самому не хотелось уходить. Не хотелось идти на однотипную работу в виде патрулей по городу и возни с документами, не хотелось видеть своих пустых коллег, промытых Монополией. Не хотелось оставлять Кавасеми и квартиру, в которую, наконец-то, хотелось возвращаться и в которой он ощущал себя действительно дома. Пока Куина сидел на кровати, погружённый в эти не особо утешающие мысли, большие и тёплые руки Кавасеми внезапно обхватили его за талию и притянули вглубь кровати.       — У нас есть ещё немного времени... Пожалуйста, ещё пять минут, — раздаётся всё ещё слегка сонный хриплый голос, и Куина ощущает, как сильно он краснеет.       — Только пять минут, — покорно отвечает он, поддаваясь столь манящему искушению и падая обратно в тёплые объятия.