В аду цветы расти не должны

***

Девушка пролистывает страницы книги. Буквы на последнем клочке бумаги расплываются, превращаясь в волны боли и сопереживания. Финал, который ранил ее слишком сильно, стал причиной ее тихих, беспомощных слез. Но, может, причина вовсе не книга, не несчастливый финал? Каждый день в неделях проходит одинаково. Одинаково тоскливо и грустно. В полном одиночестве. Не радуют любимые вещи. Казалось бы, один человек и нужен, но рядом его нет. Юнги спит, где угодно, но не в одной комнате с женой. Он не завтракает, не видится с ней, избегает, храня в сердце обиду. Чонгук так и не появился. Шону исчез вместе с ним. Никто не знает, где они. И этот факт стал решающим для Юнги. Это может значить только одно: Гук предал, сбежал, трусливо поджав хвост. И Юнги бы понял, если бы тот открыто выбрал родного брата, бросил клан, отказался от их братства. Но сейчас он разочарован. В себе. Разочарован в воспитании, которое он ему дал. Он всегда учил его быть мужчиной, теперь же Чонгук стал тем, кто ранил его сильнее всех. Бель снова прислушивается, надеясь услышать необходимый низкий голос мужа, хриплый от прохладного осеннего воздуха или от нескольких выкуренных за раз сигарет. Но снова тишина. Дом опустел. Мисук часто уезжает к семье, так что Бель живёт практически одна. Встаёт. Кладёт книгу на столик. Босыми ногами она ступает по холодному полу гостиной. По окнам стучит дождь, прося впустить его, прося дать волю его порывам. Горящие свечи создают уют, но Бель все равно холодно. — Юнги… — будто просит у пустоты показать лицо, что так хочется увидеть сейчас. Ей необходимо поговорить с ним, объяснить, рассказать. — Почему ты не спишь? — раздаётся тот самый голос у порога дома. С темных волос капает вода. Осеннее пальто промокло насквозь, тяжелым грузом лежит на плечах. Глаз не видно, губы почти синие от холода, руки дрожат. Кажется, он долго бродил под дождем. — Я ждала тебя. — Зря. Я зашёл лишь переодеться, — бросает он, стягивая с себя верхнюю одежду. — Куда ты? — Не твоё дело, — раздражение так и сквозит в его голосе. — Поговори со мной! Это твой дом, но я одна здесь. Так больше не может продолжаться. Я устала! — отчаяние вперемешку с безысходностью звучит пронзительно. — Хочешь знать, где я ночую? — быстрыми шагами направляется к ней. — Хочу! — твёрдо заявляет она, вперившись в него взглядом. — Я с Лиен сплю, — прищурившись, ядовито произносит он, — Уж лучше с личной шлюхой, чем с предателем. Звонкая пощёчина раздаётся эхом в полутьме. Рука девушки дрожит. Скула Юнги горит. Его слова больно ранят ее. Хуже любого яда, разъедающего кожу. Эти слова, что вырвались из него сами, принесли ей больше страдания, чем он мог бы подумать. — Я не прощу тебе тонны боли, что ты можешь вылить на меня. Не смей ранить, Юнги. И я никогда не смела этого делать. Твои доводы о моем предательстве не имеют веса. Гук лишь в тот самый вечер узнал о существовании брата. И он попросил не вмешиваться, дать ему возможность разобраться самому. Самому, Юнги. А знаешь, почему? Ему было стыдно, стыдно знать, что он является причиной твоих бессонных ночей, твоих переживаний и трудностей. Я не осуждаю его бегство. Ты бы все равно даже не выслушал, верно? — хмыкает она, поспешно вытирая рукавом белого свитера слезинки, — Он любит тебя сильнее всех в этом мире, считает семьей. А ты? Что делаешь ты, Юнги? Ради оружия, денег, клана, власти отказываешься от него так просто, истинно уверовав в неверность. Так просто. Ты не достоин его. Не достоин быть его семьей. Юнги сжимает челюсть. Ком в горле не даёт дышать. Кислород застревает, не доходя до лёгких. Мозг подкидывает миллион мыслей, каждая из которых кажется неправильной. — Вы оба могли рассказать мне. Я бы не стал влезать в их отношения. Кто я такой, если Шону его кровь и плоть? — облизывается он, заглядывая в ореховые глаза, — Думаешь, мне легко? Я защищал вас, вас всех. Защищал Гука. От кого? От его же брата? Вы выставили меня посмешищем, дураком. Те, кто должны были быть мне тылом, стали первыми, кто «стрелял». Я задыхаюсь от разочарования. Не могу дышать в этом доме, задыхаюсь, зная, что все вокруг — это иллюзия. — Мы не иллюзия, Юнги. Мы семья. Твоя семья… — шёпот звучит тихо, но уверенно. Бель легонько трогает его за плечо, а потом руки тянутся к его лицу. Проводит кончиками тёплых пальцев по ледяной белой коже на скуле. Юнги сжимает челюсть, отводит взгляд, не желая показывать, насколько он уязвим, насколько сильно желает обнять ее, наплевав на собственные амбиции и правила. Ее нежное касание ломает его. Характер тает от ее голоса; льдинки превращаются в пар от ее запаха; дракон ютится у ее ног, стоит ей только позвать его по имени. Чертова сила любви. Чертова слабость, даруемая этой эмоцией, ещё никогда не приводила к прекрасному исходу, ведь в омут он готов прыгнуть сейчас же. Ужасно. Необдуманно. Желанно. — Я люблю тебя. Ты мой дом. Сейчас мне в нем холодно и одиноко. Я не в порядке без тебя, без твоих рук, прикосновений, голоса, запаха. Ты сказал, что я твоя зависимость, но и ты моя тоже, — будто с трудом выдавливает она из себя, — Но, если тебе хочется быть с другой женщиной, если ты отдаёшь себя ей, я не потерплю этого. И неважно, каковы причины: твоё отчаяние, обида на меня или что-то ещё. Не трогай меня, и я более не трону. Не трогай, если не принадлежишь мне полностью. Она уходит. Бежит от него. В груди ноет. Жжёт от чувств. Но Бель не знает, что мужчина, чьё сердце скучает по ней, даже взгляда не дарил кому-то, кроме жены. Его верность, преданность привязали к ней цепями, толстыми цепями с выгравированными на них буквами, которые складываются в «любовь». Сильная связь тянется за много километров: по планетам, по солнечной системе, по Земле, до Луны и обратно. Разве есть что-то, что может разрушить эту связь? Только боль. Испепеляющая бесконечная боль. Но Юнги не даст ей случится. Если любить, то сейчас; если чувствовать, то до потери пульса. Юнги догоняет жену. Сплетает свои пальцы с ее тонкими, в сердцах клянясь больше никогда не ранить.

***

Парень в домашней одежде расслабленно сидит посреди разложенного на полу оружия. Чистит снайперскую винтовку, ранее разобрав ее на части. Этот ритуал успокаивает его, приводит мысли в порядок. Мышцы под татуировками двигаются в такт движениям. Глаза отстранённо смотрят на сталь, в то время как руки на автомате выполняют действия одно за другим. Он замирает, чувствуя чьё-то присутствие. Знает, кто пришёл к нему. Кто обычно приходит к нему. Все это время Чонгук живет вне города, далеко от дома. Шону, кажется, также решил пожить где-то неподалёку. Он не оставляет попыток наладить общение, но Чонгука не тянет к нему, душа другого брата ищет, ждёт. — Тебе не надоело сидеть взаперти? — садится на диван, скрестив руки на груди. Чонгук молчит, продолжая заниматься своим делом. — Хотя сиди тут. Учитывая, что Дракон объявил тебя предателем, любой из клана может захотеть тебе отомстить, — хмыкает он, сканируя замедлившиеся руки младшего, сверкнувшие от упоминания Дракона глаза. В груди Шону колит обида. Он не смирится никогда с выбором Чонгука. — Где он? — Работает, лично контролируя все, ведь оба пса убежали, оставили, наконец, хозяина. — О чем ты? — чёрные брови сходятся на переносице, но взгляда тот все же не поднимает. — Хосок ушёл во все тяжкие: пьёт, нюхает, бесится, теряя рассудок, убивает, кого прикажут, и снова по кругу. Выполняет грязную работу, впрочем, эта роль подходит ему. Отродье поганой матери. Что с него взять? Чонгук отбрасывает в сторону винтовку. Встаёт на ноги, заряжая пистолет. Глаза полны решимости. В них холод и упрямство. Уверенно жмёт на курок. Выстрел разносится эхом по всему дому. Шону вскрикивает от нахлынувшей боли, что прожигает кожу. Прижимает рану ладонями, шипя и чертыхаясь. Пуля в бедре не даёт даже встать. — А вот вторая собака боится гнева хозяина. Прячется в домике, спасая свою шкуру. Правильно, братик, подожди пока. Не стоит забывать о безопасности тоже, — сквозь зубы произносит он. Чонгук оружие не опускает. Перезаряжает. — Ты так и рвёшься к нему. Чертов Дракон привязал тебя к себе. Чем он лучше меня? — истерический смех звучит противно в ушах Чонгука, так что он даже морщится, — Он псих. Копия отца. Властолюбивый сукин сын. Ещё один выстрел следует за словами мужчины. Истошный крик Шону снова заполняет пространство. — Делай, что хочешь, а ещё лучше умри, но исчезни из моей жизни, — напоследок произносит Гук, захлопнув за спиной деревянную массивную дверь. Даже если он всего лишь собака для Юнги, Чонгук не укусит руку, что кормила его, растила и дарила тепло и заботу. Неблагодарность хуже трусости.

***

— Джи, принеси мне все документы, что принадлежали Хвану. — Ищешь что-то конкретное? — Я помню, что нам принадлежали кое-какие земли в Китае, однако в документах об этом нигде не упоминается. По крайней мере, в этих уж точно. — Я могу порыться в архивах, — произнёс он, направляясь к двери, но остановился, — Кстати, о Китае. Я слышал, что враг Дракона пришёл оттуда. — Они уже встретились? — как бы невзначай спрашивает Чимин, не поднимая взгляда с бумаг, лежащих перед ним большой стопкой. — Нет, он прячется, и, кажется, Чонгук вместе с ним, — ухмыляется Джихен. Чимин застывает, все же поднимает глаза, устремляя их в серые напротив. Вскидывает бровь в знак вопроса. — Воссоединение родных братьев, — вкрадчиво произносит парень. Джихен все же замечает эти чувства на лице хозяина: удивление, разочарование и бесчисленные внезапные вопросы. — Займись делом вместо того, чтобы следить за сплетнями в чужом клане, — звучит твёрдо приказ Пака. Джихен лишь кивает, покидая кабинет. Сказать, что Чимин удивлён не сказать ничего. Он наслышан об отношениях между Юнги и Чонгуком. Они семья. Называются братьями и взаимно привязаны друг к другу. После той истории с кланом Мин, Чимин в какой-то степени завидовал мальчишке, что так просто завоевал расположение Юнги. В то время, как Чимин задыхался от потери любви, смысла существования, от потери надежды и света своей жизни; когда он нуждался в друге, брате для того, чтобы просто выговориться, выплакать боль, Юнги воспитывал Чонгука, видя в нем поддержку, верность и преданность. О Чимине он забыл. И Пак уверен: Юнги слышал, он знал, как тот страдает, но не приблизился ни на шаг, доказывая в сотый раз, что дружба была для него всего лишь «оболочкой» скуки. Это одиночество пожирало Чимина каждый день, каждый месяц, каждый год. Теперь он всего лишь тусклый «отблеск» человеческого существа. Чимин ждёт. Ждёт своей физической смерти. Ждёт освобождения. Не боится пуль, крови, что может хлестать из него ручьями, не боится последнего стука, последнего сердцебиения, что эхом будет звучать в ушах. Он знает, уверен, что там, наверху, ему все же разрешат увидеть Ен. Хотя бы в знак уважения той любви, что царила между ними. А потом каждый вновь пойдёт по своему пути. Дорога ему в ад. Таких, как он, не прощают.

***

Женский смех заполняет комнату. Глубокое декольте демонстрирует грудь, что подрагивает от каждого смешка. Белые зубы женщины блестят от света ночника на столе. Ее взгляд, равнодушный, скользит по мальчишке, что подрагивает от беззвучных слез. Подросток чувствует бессилие и отчаяние. Этот тандем перманентных эмоций окутал, словно ветки плюща, ползущего по нему от ног, рук к сердцу, к мозгу. — Мама… — Молчать! Запомни, в этом месте ты товар, а я хозяйка товара. Тебя проводят в комнату. Госпожа Мун ждёт тебя. — Но я не хочу, мама, — тихие слёзы активнее текут по худощавому лицу, бегут вниз по заострённому подбородку, капают на пол, быстро растворяясь в ворсе ковра. Обитые в винного цвета бархат стены заведения давят. Эта клетка, в которой мальчик родился, вырос, стала казаться ему нерушимой частью жизни. Его мнение ничто. Оно всегда было лишь чем-то запретным, тем, что нельзя произносить вслух. А что может сделать ребёнок, который запуган, одинок и не имеет будущего? Насилие, физическое, моральное, которое он терпит не один раз за день, наталкивает лишь на одну мысль — бежать. И этот план побега, слишком рискованный и провальный, станет «светом», что поселит «тьму» в его сердце. — Хватит, Хосок! Убирайся! И делай свою работу надлежащим образом, — приказывает она, отворачиваясь в сторону, словно от него исходит смрад, морщится, чувствуя огромную нелюбовь к сыну. И Хосок уходит. Снова позволяет матери управлять им. Снова принимает таблетку виагры, запивая стаканом холодной воды. Противное чувство охватывает его, как только он входит в комнату этажом выше. Госпожа Мун, женщина преклонного возраста, явно рада видеть полюбившегося мальчишку. Неважно, что ее осудят общество, муж, дети, но она привязалась к этой извращённой зависимости. Бордель — убежище, куда она сбегает от всех, наслаждается вдоволь, за любые деньги, крепким, но таким молодым телом мальчика. Она точно не знает, сколько ему лет: 15 или 16? Разве это так важно, если он доставляет удовольствия больше, чем супруг за 25 лет совместной жизни. Хосок выполняет свою работу надлежащим образом. Госпожа Мун как всегда щедро благодарит его. Пачка купюр падает к его ногам. Одевшись, он плетётся к двери. Схватив холодную железную ручку, замирает. Внезапная, но такая сумасшедшая мысль озаряет его. Неуверенно проверяет карман джинс, сглатывает, удостоверившись в том, что положенная туда утром вещь, на месте. А затем, развернувшись, почти бежит к улыбающейся, ничего не подозревающей женщине. Кровь, брызнувшая в лицо от десяти ножевых, смешалась с горькими солеными слезами. Это последний раз, когда Чон Хосок позволяет себе плакать? Последний.