В аду цветы расти не должны

***

Холодные капельки стремительно бегут по уже остывшей на осеннем холоде коже. Соединяясь, набирая силу, они превращаются в ручейки, что скрывают истинные чувства, припрятанные где-то на лице: в глазах, что подрагивают от влаги; в уголках губ, что не хотят складываться в улыбку. Юнги, «упрятавшийся» под широкими крыльями зонта, молча наблюдает. Кажется, он видит немую скорбь младшего, который отказался от «укрытия», пробурчав невнятное: «Хён, не нужно». Чонгук, стоящий у свежей могилы, задумчив и угрюм. И Дракон чувствует долю вины. Что уж скрывать, это из-за него младшему пришлось жертвовать своей кровной связью. Чонгук похоронил Шону вдалеке от шумного города, вдалеке от особняка Дракона. Так, чтобы ему (Шону) было спокойней. Это самое малое, что он может сделать для него. Возможно, это в какой-то степени успокоит его собственную «ревущую» совесть. Но вскоре и она затихнет. Он уверен. С этого момента Чонгук себе клянётся забыть Шону, как страшный сон: его не было, а Гуку все привиделось. Так, скрытая под семью печатями боль не должна тревожить молодое сердце. Надеется он.

***

Бель закутывается в одеяло. Холод, пробирающий до костей, заставляет мелко подрагивать. Лето ушло, а традиция проведения вечеров в садовой беседке осталась. Даже ромашковый чай не спасает мерзнущие пальчики. Шмыгает, как только пар касается покрасневшего носа. — Сколько раз я должен тебе запретить сидеть в холоде? — знакомый голос раздаётся совсем близко. Ореховые глаза пытаются отыскать мужчину, скрытого в осенней листве на ветках деревьев. — Мне здесь уютно, — поджав под себя ноги, пробормотала она. И ведь не соврала. Несмотря на запреты мужа, она все ещё проводит довольно много времени в саду, ухаживая в том числе за растениями. Юнги присел рядом. В его глазах усталость, накопившаяся за все время работы, бремя внутренних проблем. — А мне уютно там, где ты. Его длинные пальцы медленно обхватывают тонкое запястье девушки. Чёрные как ночь глаза задерживаются на обручальном кольце. Погладив место пульса, нежно сплёл свои пальцы с пальцами жены. Ее ладонь теряется в его собственной, такой большой и сильной. Подносит к губам. Целует каждую косточку, каждую венку. Носом водит по коже, чувствуя кокосовый запах крема для рук, смешавшийся с ее природным. В груди вдруг появилось непреодолимое желания сжать Ынбель в объятиях. Ведь истинно так выражают любовь. И он прижимает ее к себе. Так сильно, как может. Слегка расслабляется, когда «маленькие» руки обвивают его торс и поглаживают спину, волосы, плечи. Забавно, но он чувствует себя защищённым и готовым защищать. Чувство того, что ты там, где тебе суждено быть. Чувство того, что ты рождён для этого момента. Он хочет запомнить эти ощущения, чтобы потом, обнимая ее в старости, он с особым трепетом сравнивал, все ещё убеждаясь, что они ни на йоту не изменились. Юнги вдруг понял. Он впервые задумался о возможности и желании состариться рядом с ней. Умереть, держа ее руку. Это было бы самым прекрасным подарком от жизни напоследок. — Юнги, все в порядке? — тихий шёпот раздаётся в тишине. — Обещай. Обещай не оставлять меня, даже если сама Судьба попросит. — Обещаю. И ты обещай, иначе я не прощу тебя, — слезинка счастья и меланхолии спускается по согревшейся от объятий щеке. — Что мне судьба, когда ты моя Жизнь? Бель тонет в нем. И это приятное ощущение переполняет, как только ее губы накрывают губы мужа. Он выдыхает, сильнее прижимает ее к себе, а потом, подхватив на руки, несёт в дом. В такой большой, но наполненный теплотой дом. Всю ночь он любил ее. Дарил себя, своё тело, сердце, душу, мысли и разум, позволяя Бель править и действовать по желанию. И она принимала это, давала в ответ столько же, а, может, и чуть больше. Им обоим казалось, что любовь душит, переполняя лёгкие. Вот-вот сердца вспыхнут, оставляя после себя лишь лёгкий пепел, но каждый поцелуй, каждое объятие, жест доказывали, что для этой любви ни двух пар легких, ни двух сердец и тел не хватит, так она сильна и невероятна. Сильна и невероятна? Но ведь у «жизни» есть особый дар доказывать обратное.

***

— Чон, сосредоточься, мать твою! Ты что творишь? — мужской голос потрясает воздух в накалённой атмосфере, но тот, к кому он обращён, молчит, игнорируя какие-либо нападки. — Заткнись. Наливай, либо проваливай. Он пьян. Настолько, что порой теряется во времени и пространстве. Отшельник, губящий себя, ожидающий смерти и расплаты. — Я пришёл за тобой! Хён ждёт тебя дома. — Зачем? Я ведь, итак, выполняю каждый приказ. Убить не проблема, убрать за собой тоже. — Ты дурак, раз думаешь, что Юнги держит тебя для этого, — выплевывает Чонгук, нависая над развалившейся фигурой Хосока в кресле. — А ты дурак, раз считаешь особняк домом. — Я ради этого дома… — начал было Чонгук, но запнулся отчего-то. — Брата убил, — закончил за него Хосок, заглянув в глаза. — Он не был… Это неважно. Ты не должен обсуждать это со мной. Хватит. Его нет больше и не будет! — грозно произносит, взглядом испепеляя. Удар, который пришёлся на Хосокову скулу, заметно отрезвил, но не «выбил» до конца «лошадиную» дозу алкоголя. — Сука! Не молчи! — вновь вспыхивает. Чонгук трясёт Чона за плечи, за ворот чёрной рубашки, но тот опять не реагирует. — Я знаю. Все знаю, Хосок! Твой «стрелок» из клана выдал тебя: о твоей связи с девушкой известно и мне, и Юнги. Нам нужно поговорить. Потому что ты не знаешь многого. Чон хмыкает, отталкивая прочь младшего. — Называй меня, как хочешь: сволочью, тварью, ублюдком. Я знаю, что совершил ужасные вещи, — разбито улыбается, — Разве такое возможно? Я любил и люблю ее. — Хосок, послушай, — касается плеча, с осторожностью заглядывая в затуманенные глаза мужчины, — Ты должен разлюбить ее. Голос дрогнул. Чонгук знает, что должен стать гонцом плохих вестей. — Разлюбить? — истерический смех разносится по полупустой комнате квартирки, — Разлюбить? Почему же? Гук опускается на корточки перед ним. Пытается собрать мысли воедино, чтобы внятно ответить на его вопрос. — Ты изначально полюбил не ту. Хосок, ты не знаешь, кто такая Мэй. Не знаешь.

***

Мэй потягивает тёплый напиток из кружки. Вкус какао, гармонирующий с полюбившимся ей кокосовым молоком, успокаивает легкую тошноту. Уютная небольшая кофейня, в которую она ходит каждые выходные на протяжении вот уже месяца, не изменяет «традиции» — добавление ванили. Первое время она не могла понять, отчего так вкусно, поэтому, выведав секрет баристы, была не сильно удивлена, однако все же купила в ближайшем супермаркете пакетик и для дома. Она старается каждый день. Старается жить, не думая о прошлом, не вспоминая прошлую себя, прошлый дом, комнату, работу, людей. Оставшись совсем одна, она решила вновь жить. Жить ярче, чем «до». Вспоминает разговор с Бель, во время которого ей пришлось врать больше, чем за всю свою жизнь. Мэй соврала о поездке к матери в США, о своём состоянии, о душевной составляющей, о покалеченном разуме, об измученном теле. Врачи, психологи, усердная работа над собой и своим подсознанием — все это оживило в ней человека. Раны затянулись, кое-где оставив после себя шрамы, синяки исчезли, слёзы высохли. Теперь от прошлого почти ничего не осталось. Почти. Лишь мучающие изредка сильные головные боли и стремительно растущий живот. Всякий раз Мэй старается не разглядывать себя слишком долго в зеркале. Мысли о том, что этот ребёнок, ни в чем не повинный малыш, является кровью и плотью не только Мэй, но и Хосока, сводят с ума. Тот день, когда она узнала о существовании жизни внутри себя, стал проклятьем и благословением одновременно. Она не знает, совпадение ли это, но этот ребёнок освободил ее от мук и очередной порции боли. Принять его стало самым большим испытанием для неё, но сейчас она любит его, любит так сильно, что готова каждый день становиться сильнее, мудрее, заботливей. Теперь есть кто-то, кто будет готов любить ее саму в ответ просто потому, что она существует. Какао заканчивается, как и небольшой дождик за окном. Она улыбается, заметив солнце и небольшую, почти блеклую радугу. Как давно она не наслаждалась такими обычными вещами. Поправив свитер, встаёт из-за стола. Прогулка пойдёт только на пользу. У ближайшей автобусной остановки как раз тормозит нужный номер до центра. Мэй всегда любила шумные торговые улочки с разнообразными магазинами, поэтому выбор места не заставил себя долго ждать. Много парочек, туристов, студентов, спешащих на подработки, учёбу или домой. Воздух пропитан запахом свежеиспеченных булочек с маком, что доносится из кондитерской рядом. Этот запах ассоциируется с детством, с защищённостью и лёгкостью бытия. В детстве никаких проблем, а болячки есть только на коленях. Сердце чистое, не тронутое разрушениями и болью. Прогуливаясь по магазинам, в основном с детскими товарами, Мэй не заметила, как повечерело. Завязав туже пояс вокруг талии, она продолжает прогулку, взглядом проходясь по вывескам и ярким надписям на стеклянных дверях. И одна из вывесок привлекает больше всего. «Different Universes» — гласит она. Аккуратно толкнув тяжёлую дверь, девушка входит в уютный антикварный магазинчик. Обилие невероятной красоты необычных вещей заставляет разинуть рот. Глаза бегают по полкам, по стенам и стендам. Много статуэток, декоративного оружия, шкатулок, картин и украшений. Подходит ближе к одному из холстов. Казалось бы, обычная картина, ничего примечательного и удивительного. Однако эти зелёные глаза мужчины, что смотрят, кажется, в душу, не могли не зацепить. Лишь глаза на белом полотне. Вроде бы понятно, но почему-то в этом Мэй видит какую-то загадку. — Похоже, Вам приглянулась картина. Мэй вздрагивает от раздавшегося рядом мужского хрипловатого голоса. Сглотнув, она все же обратила на него внимание: высокий, одетый в чёрное длинное пальто, он производит впечатление сильного, непоколебимого, словно гора, человека. — Да, я здесь впервые, но она почему-то мне понравилась сразу, — прошептала она, вновь направив взгляд на полотно с красками. — Признаюсь, она и мне нравится давно. Ее никто не покупает. Может, она ждёт меня? — улыбается мужчина необычной, как ей показалось, улыбкой. Квадратной. — Тогда она Ваша. — Не могу вот так просто забрать ее. — Почему же? — возражает Мэй. — Не знаю теперь чья она: моя или все же Ваша? — Ох, нет. Я не могу купить ее, — покачав головой, произнесла Мэй. Щеки почему-то порозовели. — Я дарю, — пожимает он плечами, направляясь к владельцу магазина. Мэй не успевает среагировать, как слышит характерный звук оплаты банковской картой. — Я не принимаю подарки от незнакомцев, — голос звучит твёрдо и непоколебимо. — Тогда нам стоит познакомиться. Как Вас зовут? Она молчит, с подозрением заглядывая в карие глаза, но, не найдя в них ни одной отрицательной эмоции, все же отвечает: — Мэй. Он протягивает большую ладонь в знак нового знакомства. — Тэхен. — Вы увлекаетесь искусством? — Не совсем, — отвечает задумчиво с тенью ухмылки. — И все же я не приму ее. Тэхен облизывается. — Ваше всегда найдёт Вас. Мэй кивает, так и не поняв, что Тэхен говорит вовсе не о картине. — Мне пора идти, — улыбается она, завязывая шарф на шее. — Да, конечно. Он слегка кланяется, с хитрым прищуром наблюдая за уходящей в толпу девушкой. Быстро, скорее судорожно набрав номер на телефоне, отворачивается от внезапно зашедших теперь уже новых клиентов. Уходит вглубь, стараясь найти более тихое, уединенное место. Гудки прекращаются. Голос кузена раздаётся: — Да, Тэхен, я слушаю. — Тебе следует прилететь в Корею сегодня же, — твёрдо произносит Ким. — Что такое? — голос Джина меняется, становясь более серьезным и взволнованным. Кажется, он даже вскочил со своего места. Тэхен уверен, это место — кресло в кабинете. Он проводит там почти все время. — Я нашёл ту, что нужна была тебе, Джин. Наконец, нашёл.