Дыхание

Когда Сергей Разумовский с отчаянием во влажных глазах прижимается губами к мокрому горячему лбу Волкова, Лера ничего не понимает. Она удивлённо наблюдает за тем, как Разумовский бережно перекладывает чужую голову себе на колени, вплетает тонкие длинные пальцы в волосы и массирует кожу. Олег что-то невнятно бормочет в бреду, на что Сергей лишь тихо шепчет: «я здесь, всё хорошо, ты жив», счастливо улыбается сквозь выступившие слёзы, и Лера с замирающим сердцем видит, как глаза Олега закрываются и он весь обмякает в серёжиных объятиях. Разумовский улыбается до тех пор, пока чужое дыхание не становится спокойным и ровным, а потом его лицо искажает гримаса боли, и он громко всхлипывает и подносит руку Олега к себе, целует запястье, вслушивается в пульс и закрывает глаза. – Прости меня, – тихо произносит он, – прости меня. Лера крепко жмурится и стискивает руки в кулак. Ей, отчего-то, больно смотреть на обезумевшего и отчаявшегося от горя Разумовского, видеть, как сильно дрожат его пальцы, и как бесшумно он плачет, не отводя взгляда от чужого лица. – Больше никогда… никто больше не причинит тебе боль. Я обещаю, – Серёжа целует его пальцы. – Сергей, – Лера не выдерживает, – отдохните тоже. Вы заслужили. Он поднимает на неё потускневшие усталые полупрозрачные голубые глаза. – А если он проснётся? – тихо спрашивает он, сжимая крепче чужую руку в своей. – Я разбужу вас, – в тон ему произносит девушка, – обещаю. Сергей бросает ещё один взгляд на спящего Олега, тяжело вздыхает и молча кивает, но не спешит вставать. – Это я во всём виноват, – надломленным голосом произносит он. – Да, – соглашается Лера, – но он простит вас. Ведь это решение принял он сам. Разумовский горько усмехается. – Он сделал свой выбор лишь дважды. В первый раз, когда подошёл к забитому мальчику в детдоме, а во второй – когда вернулся, чтобы спасти меня из тюрьмы. Все последующие его действия, так или иначе, контролировались мной. – Вернуться к вам после того, как вы выстрелили в него тоже было его выбором, – тихо произносит Лера, скрещивая руки на груди. Она часто думала об этом. Какой должна быть… привязанность, чтобы вернуться к человеку, которой всадил в тебя целую обойму пуль? И какой должна быть любовь, чтобы простить это? Но… любовь ли это вообще? Выгрызать за него глотки: сначала в детдоме и юношестве, хранить его фотографию, крепко сжав её в руке, когда везде огнём взрываются тела ребят из твоего отряда, и ты не знаешь, вернёшься ли ты вообще домой, всюду следовать за ним по пятам, сторожить его сон. Лере эта привязанность кажется больной зависимостью. Но Серёжины слёзы убеждают её в обратном. – Не вините себя. Она осторожно касается ладонью его плеча. Он удивлённо смотрит на неё. – Он будет жить. И он всегда будет с вами. Сергей лишь горько усмехается. – Ложитесь спать, – устало произносит Лера, вплетая пальцы в его рыжие волосы. *** Олег просыпается от чувства тяжести на своём теле. Он распахивает глаза и тут же морщится от резкого света, ударившего в глаза, он опускает взгляд и видит лежащую на своей груди рыжую макушку и светлую на своём плече. – М-м-м… Олег? – Серёжа тут же подскакивает, – боже, как ты себя чувствуешь? Олег прижимает пальцы к вискам. – Всё в порядке. Но голова раскалывается, – хрипло произносит Волков, снова плюхаясь назад на кровать. Серёжа моментально вскакивает с постели. – Сейчас, подожди… Олег хватает его за запястье и тянет на себя. – Что ты?... – Серёж, сядь, – Разумовский послушно садится рядом, – ты в порядке? Серёжа натянуто улыбается. – Да, я в норме. Сейчас я принесу тебе воды. – Не ври мне, – строго произносит Олег, – я же вижу. Ты не спал всю ночь? И берёт его дрожащую руку в свою. – Я… мне так жаль, – Сергей тихо всхлипывает, – я слушал твоё дыхание всю ночь. Боялся, что оно остановится, пока я сплю. Лера сопит во сне и возится, стараясь удобнее устроиться на плече Олега. – Я здесь, – твёрдо говорит Волков. – Я знаю. – В произошедшем нет твоей вины. – Есть. – Серёж, – он крепче сжимает его руку, – я сам виноват в этом. – Но… Олег устало вздыхает. – Я виноват в том, что позволил ему схватить себя. Я виноват в том, что подозревал обо всём, но не сказал тебе об этом. Серый, я сам тебя выбрал. Что бы не случилось, я с тобой. Ведь ты был моим выбором с самого начала. Он стирает слёзы с его скулы. – Моё недоверие – моя вина. Я знал, что его больше нет. Но продолжал ограничивать тебя, причиняя своим недоверием тебе боль. Эй, – он гладит его по щеке, – я люблю тебя. И я ни разу не пожалел, что заступился за тебя тогда, когда нам было по восемь. Серёжа тихо смеётся. – Тебе тогда здорово досталось. Олег смеётся тоже. – Это того стоило. Ты обрабатывал ссадины на моих коленях. – Я помню. Серёжа всё помнил. Помнил, как его задирали детдомовские мальчишки, как Олег влез в драку и отделался неплохими такими синяками, помнил, как в тот день между ними зародилась трепетная и хрупкая связь, которую не разрушили ни армия, ни война, ни долгое расставание, ни пять пуль прямиком в грудь, не задевая сердце. – Я давно простил тебя. Серёжа кивает, сглатывая слёзы. Что ж, если Олег смог простить его… может, Серёже тоже стоит простить себя?