the language of eternal silence

I. Когда Дазай серьëзно посмотрел на Ацуши, его тёплый взгляд был твёрдым и непоколебимым, карие глаза были нежными и доверчивыми, Ацуши почувствовал себя самым счастливым человеком в мире. Ему не нужны откровенные признания в любви. Ему не нужны цветы, шоколадные конфеты или маленькие безделушки. Ему нужно только взять руку Дазая в свою и почувствовать его тепло, пронизывающее все его существо, невысказанные чувства, собирающиеся в его груди. Хотя его собственные руки могут быть потными, они тверды с силой его эмоций, и он будет держать крепко, пока луна со своими секретами не станет тяжелой и яркой. Он никогда не отпустит, потому что не хочет играть с Дазаем в игру. Во всяком случае, он не знает, как это делать. Он знает, что Дазай — старый лис в любовной игре, посылая кокетливые взгляды и наводящие знаки на каждую проходящую мимо красавицу, которая щекотала его воображение, небрежно касаясь рукой их талии, нашептывая им в уши сладкие пустяки, превращая их в хихикающих простушек одним простым словом и прикосновением. Обведенные вокруг пальца его обманчивым языком и лживыми глазами, они признались бы в своей зарождающейся любви к нему, краснея и опустив глаза. Их страстным признаниям в любви Дазай всегда тепло улыбался, очень любезно, но его сердце было холодным, как лёд. II. Ацуши просто поверит. Он охотно проявит слабость, если Дазай не сможет сломать его первым. Он не против быть первым, кто объявит о своей любви, не возражает, чтобы Дазай знал, что он так контролирует своё сердце. Это правда, Дазай мог играть на струнах сердца Ацуши так же легко, как разбирал запутанные замыслы врага. Для Ацуши не имеет значения, проиграет ли он в романтической игре «тяни и толкай», потому что он проиграл в тот самый момент, когда Дазай решил взять его под своё крыло и устроил в детективное агентство. Перевязанные руки, запах одеколона, шоколадные глаза. Он украл сердце Ацуши еще до того, как Ацуши узнал об этом. Это была такая коварная и незаметная эмоция, что Ацуши осознал это только в один роковой день, идя вместе с Дазаем, как обычно, после хорошо выполненной миссии. Его как обычно погладили по голове, и Ацуши загорелся внезапной потребностью держать Дазая за руку, чтобы ответить на его прикосновение. Он хотел схватить его и выразить жестокий и первобытный поток эмоций внутри себя. Он смотрел на Дазая, на его небрежную ухмылку и непринужденную грацию, все еще зарывшись рукой в ​​волосы. Дазай не заметил его внутреннего смятения. Сердце Ацуши болезненно сжалось, и именно в этот момент он понял, что у него проблемы. Ацуши отталкивает Дазая своим взглядом, позволяя его глазам запоминать знакомый силуэт его плеч, его развеваемые ветром волосы, развевающиеся полы его пальто, его длинные элегантные ноги. Если это грех, то он был бы рад провалиться в эту бездонную яму ради Дазая. III. «Это твоя победа, Ацуши-кун», — сказал Дазай, раздавливая куклу Кью другой рукой. Ацуши до сих пор помнит это мягкое выражение его лица, гордость и доброту, сияющие сквозь его вездесущую маску, и он помнит, как его сердце буквально ëкнуло — он не заслуживал этого выражения, нет. Незадолго до того момента, как появился Дазай, он был убеждëн, что потерпел полную неудачу. Невольно, он вспоминает другой случай, когда Дазай ударил его прямо по лицу за то, что он был слабым плаксой, после того, как Кью повеселился с ним и Наоми. Поэтому Ацуши глотает слëзы облегчения и отворачивается. Ацуши дрожит, когда Дазай проводит руками по волосам Ацуши, гладит его макушку, ласкает как кошку. Он представляет, если бы он был более храбрым человеком, он бы схватил Дазая за руку, поднëс её к своему лицу и снова и снова прижимался любящими губами к тыльной стороне его пальцев, как если бы это могло остановить поток эмоций из его слабых-слабых рук. Бесполезное существо. IV. Когда он ложится бок о бок с Дазаем на ветреных дощатых тротуарах Иокогамы, когда их руки находятся на расстоянии всего лишь пальца друг от друга, пальцы Ацуши подëргиваются от желания прикоснуться к Дазаю, чтобы каким-то образом передать его привязанность и сентиментальность через электрический контакт их рук. Но он этого не делает, потому что Ацуши трус, всегда был трусом, даже во время пребывания в приюте. Он мальчик, который никогда не поднимет руку на другого человека, если его жизнь не окажется под угрозой. Он сражался когтями, чтобы выжить, а не потому, что ему нравилась резня. Фактически, насилие всегда заставляло его дрожать и разбиваться, сломленного мальчика, проклятого слишком сильной способностью. Иногда он задаëтся вопросом, когда он научится видеть в тигре-оборотне неизбежное зло. Возможно, через месяцы, годы, десятилетия. Возможно, никогда. V. Дазай лежит немо и безжизненно на больничной койке. Он просто спит, но он так неподвижен и так перевязан, что выглядит почти как мумия, и этот образ Ацуши пытается выбросить из головы. Ацуши сидит на шатком стуле рядом с койкой, прижав колени к груди, у него болезненно пульсирует в сердце. Его ногти обглоданы до ногтевого ложа, и он беспокоится о своей губе, задаётся вопросом, почему она еще не кровоточит. Небо — море пламени, тусклая бесцветная больничная палата залита яркими оранжевыми и красными отблесками закатного солнца, золотыми световыми прорезями, пробивающимися сквозь жалюзи. Часы посещения почти закончились, но Ацуши все равно. Он не думает, что медсестра опять его вышвырнет, судя по тому, как Дазай заставляет ее нарушать для него все правила в больнице. Позволяя ему позвонить членам ВДА, чтобы обновить их план по спасению директора от вируса, вопреки строгим приказам врача отдохнуть и выздороветь. Они просто ждут документов о выписке, а затем Дазай возьмет с собой Ацуши и направит его на бой со следующим врагом. «Мне неинтересно обнимать мужчин», — сказал тогда Дазай. Тогда Ацуши ничего об этом не подумал. Тогда он не знал, насколько могущественным станет его зарождающееся желание, как оно поглотит его, непрошенный сорняк, неуклонно разрастающийся в саду его сердца, оставив его беззащитным под натиском доброты Дазая. Теперь одно лишь воспоминание об этих словах заставляет его вздрагивать. Ацуши хочет крепко обнять Дазая, прижать его высокое стройное тело к собственному телу и объединить их в одно целое. Нет, он хочет большего. Неважно, что у Дазая нет таких интересов к мужчинам. В этой тихой больничной палате его некому остановить, и некому стать свидетелем этого выхода за рамки. Ацуши прижимается губами к щеке Дазая. Она гладкая, теплая и мягкая, как он и представлял. VI. Люди — существа, подверженные ошибкам. Все люди стремятся к утверждению, к тому, чтобы им говорили, что то, что они думают, правда, что их существование несёт в себе более глубокий смысл, который они сами не могут увидеть или постичь. Ацуши любит, когда Дазай хвалит его, потому что это заставляет его чувствовать, что его ценят, что он желанен. Если он слишком долго смотрит через стол в офисе на Дазая, если он случайно встретится с ним взглядом, это не его вина, что Ацуши отводит глаза, как испуганный олень. Чувства в его сердце иногда слишком тяжелы, и он боится, что Дазай заглянет в его душу, если он не отводит взгляд. Если он слишком сильно хочет закончить груду документов, которые Дазай сваливает на его стол, если он всегда слишком хочет угодить, это тоже не его вина. Он хочет, чтобы Дазай улыбнулся ему в ответ, даже если это было только из-за мелочей, таких как наливание ему чая или уборка для него грязного стола. Улыбка Дазая ослепительна, как солнце. Дазай — его солнце, вокруг которого Ацуши непрерывно и без устали вращается. Он вращается вокруг Дазая, пойманный притяжением его неизбежной гравитации, но называть это гравитацией не совсем правильно. Потому что все силы должны иметь равную и противоположную реакцию, а это изначально было безнадежно обречено на односторонность. Они на круизном лайнере, потягивают «жидкое золото», подаренное американцами. Небо — персиково-оранжевое, яркое-яркое, совсем как в тот день, когда Ацуши украл поцелуй из ничего не подозревающей щеки Дазая. — За бродячих псов, — говорит Дазай, его глаза сияют, как пузыри в бокале шампанского. — За бродячих псов, — повторяет Ацуши, когда они чокаются и пьют. Дазай так прекрасен в свете заката, морской бриз треплет его волосы, окрашенные солнечным светом в красновато-золотой цвет. Ацуши не выдержит этого. Он кладёт бокал на перила и заставляет свои руки не дрожать, когда он делает шаг ближе к Дазаю. — Дазай-сан, — его голос дрожит, тяжесть его чувств слишком тяжела, чтобы она могла продолжаться. Его лицо — безмолвный призыв к Дазаю прислушаться. — Я знаю, что это может быть неправильно, и я знаю, что вам может быть противно, но я хотел бы, чтобы вы знали... Я думаю о вас больше, чем о наставнике. Вы нравитесь мне больше, чем кто-либо другой во всем мире. Глаза Дазая серьезны, когда он также ставит свой бокал на перила, прежде чем дать свой ответ, он наклонился и поцеловал Ацуши в губы, нежно, осторожно, как будто он всю свою жизнь ждал этого.