Фиолетовые совы

В окно постучали, и Аманда распахнула глаза. За темной створкой фиолетово блеснули два круглых пятна, скребнули, отрываясь от каменного карниза, когти, и ухнуло глухо, как камень со дна колодца, если сунуть туда голову так глубоко, что едва держишься за перекладину скользкого от мокрой цепи ворота. От шума сердца с минуту казалось, что нет в мире более звуков, кроме его биения да растворившегося в темноте уханья, но скоро они пробились по одному, и всё стало будто бы на ладони, словно бы стены сделались стеклянными и открыли Аманде всех обитателей дома. Ворочались за стенкой братья. Лий, младший, забыл наконец про оцарапанную шиповником ногу и спал, обхватив подушку, потому как игрушки по достижении семи лет у него отняли. Храпел наверху дядя Бергтор, в одиночку умявший за ужином свиную рульку и запивший её пятью пинтами домашнего пива. Шуршал бумагами в кабинете отец, он встал, переложил расчетные книги, достал из секретера письмо от губернатора, заточил перо и сделал лампу ярче — самые важные вопросы он всегда оставлял на самую позднюю ночь. Пол ледяно встретил ступни. Аманда неслышно, боясь потревожить маленькую сестру, подошла к двери, приникла ухом к щели у ручки, дерево рассохлось, и отец собирался заменить все двери первого этажа, пострадавшие три года назад от небывало разлившейся по весне Орклы, местной реки, дарующей жизнь долине и клану. В кухне, у очага, стучала спицами няня, вязала обновы малышу, которого к осени принесет мать. Рудольф, привратник, доедал поздний ужин и рассказывал ей истории об обитателях гор, злых духах, которых его семья поколениями задабривала хлебом и пивом, чтобы уберечься от селей весной, а зимой от схода лавин. Дом дышал ночью и спал вполглаза, потому что спали дети, которые выматывали его днями. Но вполглаза приглядывал за няней, за беспокойно спящей тяжелой матерью (мать водила то и дело рукой по пустой половине кровати). За Амандой. «Тише», — сказала Аманда, едва размыкая губы, и дом не выдал её, как никогда не выдавал. Знал, её звали. Аманда вернулась к постели, нащупала под матрасом толстые чулки и натянула на озябшие ноги. Протащить в комнату башмаки было нельзя, и раньше она постоянно колола и резала ноги острой и мокрой травой, и только много позже додумалась забрать на штопку чулки и не сложить их после в общую кучу. Оконная створка поддалась с легким скрипом. Аманда замерла, прислушалась, поглядела на сестру, но та лежала в обнимку с тряпичной куклой и видела во сне жеребенка, белого, с черной звездой во лбу, которого принесла прошлым вечером любимая кобыла брата Ола, и младшие дети толкались у конюшни весь день, пока конюхи не прогнали. «Спи», — шепнула Аманда и спрыгнула на траву. Ночной ветер запутался в волосах. Они хлопнули спутанным рыжим крылом по озябшей спине и укрыли до самого пояса густым одеялом. Аманда собрала их руками, закинула за спину и, оглядываясь на окно отцовского кабинета, пересекла лужайку и поспешила укрыться в тени раскидистого ореха. Лес обступал дом, как стая воронов облепляет скотобойню, когда режут к празднику откормленного кабана. Непроходимым лабиринтом стволов и веток закрывал обратный путь, стоило только шагнуть в его пределы и не найдешь уже, тут ли вошла, и только чудо поможет выйти хотя бы поблизости дома, либо поможет чутье, такое острое у всех членов клана, а члены клана веками были лесу друзья. Аманда поздоровалась с духом леса, тот не ответил, но он никогда ей не отвечал, и это означало его согласие. Тех, кого он пускать не согласен, дух, говорили, выталкивал сам. Либо не выталкивал, но об этом в клане старались не говорить, даже у каминов, даже когда спят дети. Под ногами хрустели мелкие, обломанные недавним ураганом ветки, но толстые чулки защищали ноги Аманды, и она не задерживалась, как делала раньше всякий раз, когда обломок впивался в ногу. Аманда торопилась, почти ощупью нашла дуб, прижала раскрытые ладони к его растрескавшейся мшистой коре и прошептала: «Позволь мне взять, мне очень нужно, иначе я не найду обратной дороги и не вернусь вовремя, и тогда все узнают, что я уходила». И дуб не ответил. И это значило то же, что молчание целого леса. Аманда ящерицей взобралась к разверстому в полутора её роста над землей дуплу и вынула на тьму ночи старый, увитый коваными узорами фонарь и огниво. Крохотная искра ослепила её, и пришлось зажмурить глаза, когда искра превратилась в оранжевый лепесток и задрожала под стеклом, как пугливый цыпленок, когда ещё не согрелся в ладонях. Тропинка была неширокой. По ней не ходили люди, но она и не зарастала, будто её сторонились травинки, расступались, оставляя голую полоску земли, что вилась под ногами бесконечной змеей, и словно змея изворачивалась, то свиваясь кольцами, то расправляя их в линии. Гладкая и недлинная тропинка, она закончилась, когда не успели ещё вымокнуть насквозь неумело штопаные чулки, и слилась незаметно с маленькой, в детскую комнату, полянкой. Тишина. Даже сглаженная фонарным светом она оставалась нетронутой, будто звуки когда-то приснились Аманде, а на деле не существовало на свете никаких звуков, и уши были просто смешными бесполезными раковинами на голове, а полезными были только глаза, но и глазами Аманда пока ничего не видела, кроме бесконечных черных стволов и низких веток. В толщину с неё саму веток, хоть это не много для ветви большого дерева, быть толщиной с десятилетнюю девочку. — Сейчас, — сказала Аманда тихо, — сейчас, подождите немного. И погасила фонарь. Темнота залепила глаза и тяжко легла на плечи, придавила к земле, сделала тяжелее тело, так, что ноги сквозь толстые подошвы почувствовали и травинки, и камушки. — Ну же, — шевельнула губами Аманда. Темнота впиталась ей в волосы, проникла в уши, вошла со вдохом через ноздри и разлилась чернотой внутри, как перегретая патока, которая с каждой секундой густеет, стоит только снять чугунок с огня. Огонь. Пальцы сами потянулись за светом. Вернуть его, прогнать темноту. «Нельзя», — сказала она себе. Они никогда не появляются сразу, они осторожны, но они звали её, и она пришла. И теперь нельзя испугаться. Однажды она уже испугалась и едва не потеряла их навсегда. — Прошу. Темнота вырвалась из горла, словно бы крепкая рука выдернула её, как нашкодившего котенка из миски с молоком, и сразу стало легко, вернулись звуки — скребот когтей, хлопанье крыльев, доброе совиное уханье. И свет. Одни за другими, повсюду, на всех ветвях, широких и маленьких, засияли фиолетовые глаза. — Вы здесь, — и слезы счастья послышались в голосе. — Вы здесь. Мои совы. Сколько Аманда помнила себя, а помнила она себя рано, она видела их, своих фиолетовых сов. Ярче всего у них горели глаза, но и перья отливали фиолетово и фиолетово блестели когти на светло-фиолетовых лапах. Сначала был птенец, всего один. Он садился на край колыбели и мягким уханьем вторил няниной песенке, когда Аманде долго не удавалось уснуть. После их стало больше, уже десяток совят раскачивали колыбель, чистили перья и хлопали подрастающими крыльями, а к пятилетию Аманды их была уже целая стая. Они не вмещались в комнате, теснились у открытого окна, уже большие, уже невероятно красивые. Её совы! Все дети фантазируют, и те, кто растит их не один десяток за жизнь, знают это лучше всего. Няня сперва благоволила её лепету, говорила: «Ну что, собрались твои совушки? Теперь спи», а после стала ругаться. Братья дразнили её за ужином: «Хочешь ножку или крылышко? А знаешь чьи? Твоих сов!». Она с рыданиями убегала из-за стола, а однажды споткнулась о порог и разбила скулу и щеку, тогда-то за дело и взялась матушка. «Ты уже не ребенок, Аманда, — она в те дни донашивала сестру, а потому сидела, не могла стоять грозно и устрашающе, как полагается образцовой родительнице, и Аманда поэтому стояла коленями на низкой скамеечке у её ног, — ты не можешь верить в выдумки. Понимаешь меня? Это опасно и вредно». Что за опасность кроется в её милых совах, добрых совах, волшебных фиолетовых совах, Аманда, как ни старалась, понять не могла. Она играла с совами, она говорила с совами, и куклы, лучшие, с длинными нитяными волосами, так и лежали нетронутыми в её первом собственном сундуке. — Ты будешь стоять здесь, пока не признаешь, что твои совы — дурная фантазия, — однажды сказал отец и ушел в дом. Недвижно простояв на крыльце от полудня до часа отхода ко сну, Аманда так и не перестала дивиться тому, что он лично уделил внимание воспитанию её, средней дочери. Глава клана обычно бывал слишком занят, чтобы заботиться о ком-то из детей, помимо старших сыновей, уготованных наследовать заботы о делах и чаяниях долины. Но он озаботился и, убедившись, что не действуют ни запреты, ни лишения, ни монотонный и долгий труд, пригласил в дом служителя храма и доверил ему вышибить из рыжей детской головы неположенные ребенку восьми лет фантазии. Так Аманда узнала, что за сов своих подвергнется каре богов. — Их нет, — сказала она за ужином через три дня. Все прекратили жевать и подняли головы, говорить за столом ребенку, которого ни о чем не спрашивали — это новость, но Аманда не могла больше терпеть ни минуты. Три дня её жизни были наполнены ужасом, зародившейся и всё возрастающей необходимостью быть виноватой за своих сов, которые, как точно теперь понятно, ей только кажутся. — Этих сов нет, я выдумала их, потому что мне было скучно. И совы исчезли. И жизнь исчезла без них. Аманда вставала по утрам, проводила день и ложилась в постель абсолютно пустая и тихая. Идеальная девочка, идеальная дочь, только куклу всё равно не клала с собой, и долго смотрела в темноту, слушая, как посапывает во сне маленькая сестра. Слушая, как живет ночной жизнью дремлющий дом и как срывается чернильная капля на исписанный убористым отцовским почерком лист. Остается клякса. Вся Аманда тогда была — клякса. Ненужная, некрасивая, лишняя сама для себя. Она лежала бессонно и, вглядываясь в темноту, желала одного, но и это единственное всё не исполнялось. Были ли совы, не было ли их, Аманда и сама уже не могла вспомнить, и очень скоро это перестало быть значимым. Она помнила их, они наполняли её, утешали её, радовали её. Так ли важно, что они не были так же реальны, как ласточки, вившие гнезда под крышами и выводившие голосистых птенцов? Аманда рождала совиных птенцов! Множила их верой и любовью своею, желанием видеть их и радоваться им. И она убила их, когда отказалась. — Простите меня, — шептала она, когда подушка промокала настолько, что не было смысла переворачивать её, чтобы лечь на сухую сторону. — Я верю. Верю, что вы есть. Вы есть. Это случилось не скоро, но это случилось. Первый совенок был совсем маленький, в половину ладони, он неуверенно держался на карнизе, постукивал клювом в стекло. Скоро их стало больше, и больше, и больше. Потому что Аманда верила так, как не верила раньше, когда не знала, что надо верить, а просто принимала их, как есть, словно бы они должны быть и можно вовсе не питать их ничем, а только принимать от них. Но совы больше не влетали в комнаты. Дом отныне был заперт для них, но Аманда не сетовала, она привыкла, хоть поначалу и страшно было следовать в ночной лес вслед за ними, своими совами, но вера оказалась сильнее. Они часто звали её, но и были теперь осторожны, Аманда не сердилась, терпеливо ждала приглашения, радовалась каждой минуте, когда приникала к окну и видела их, отряхивающих перья после проливного дождя или греющихся на солнышке. — На что ты там смотришь? — спрашивали её иногда. Аманда никому теперь не отвечала, улыбалась и прикрывала глаза, чтобы никто не увидел, как они сияют от счастья. — Вы можете сердиться на меня, — сказала она сотням мерцающих фиолетовых глаз, — но я не должна сердиться на них. — Фонарь у её ног терпеливо ждал обратного пути, время истекало. — Это трудно — поверить и принять, что у кого-то есть счастье, тебе недоступное. Но дело в другом. — Совы смотрели внимательно, некоторые спустились на нижние ветки, чтобы быть ближе к Аманде. — В том, что у каждого могут быть свои совы, но никто не хочет в них верить, боится увидеть их, потому что это хоть и бесконечно радостно, но всё-таки тяжело. Просто люди не помнят, как однажды убили своих сов. Дружно ухнули и хлопнули крылья. — Но я верю, — продолжала Аманда. — Я теперь всегда верю. Не бойтесь ничего. Я верю, и значит вы есть. Аманда подняла фонарь, искра очнулась и выросла в горячую каплю. На ветках одни за другими гасли фиолетовые глаза.