на одном берегу

      На берегу Авалона тихо, даже волн малейших не видно на водной глади. Застывшее на берегу Авалона все, будто время остановилось, будто выжидает чего, тысячи лет ждет, никак дождаться не может. Берег Авалона не тревожит никто почти, люди давно забыли сюда дорогу, деревья скрыли проторенную некогда тропу, похоронили озеро, оставили колыбель магии самой себе, выживать в этом странном, сумасшедшем мире.       Берег Авалона радуется прибывающим каждый год гостям — они только и приносят вести с того мира, скрытого листвой, яркого и шумного, иного, чем Авалон помнит. Гости приходят в один день, и день этот исключительный, горький и полный надежд, особенный в своей тишине, своем покое, который так никто и не смеет нарушить.       Кроме гостей, разумеется.       Века и эпохи сменяют друг друга, и берег Авалона помнит, как ввалился сюда первый гость столетия назад; как крик прорезал тишину, и магия — золотая, неудержимая, древняя — вырвалась наружу, впиталась в землю и затихла, приструненная сжатым кулаком. Первый гость упал на колени тогда, и жемчужные слезы полились из голубых глаз, одиноко затерялись в зеленой траве, пока кривящиеся в боли губы шептали единственное «за что», «когда закончится» и «почему это должны быть мы». Гость потом из потертой куртки достал бутылку и приложился к ней хорошенько со словами.       — Спи спокойно, мой король.       Гость ушел прочь, пошатываясь и наваливаясь на деревья, будто бы ноги совсем его не держали. Будь у Авалона лицо, то непременно бы сочувственно сморщилось и жалостливо поглядело вслед; но у Авалона не было лица, потому Авалон молчал.       Гость не появлялся долго. Прошло ли от силы пару лет или несколько сотен, нельзя было сказать наверняка — берег Авалона в своем спокойствии не менялся никогда. Когда же гость объявился вновь, опоясанный странной одеждой, с тонкими, изогнутыми мечами за спиной и странной железной бутылкой в руках, с ним пришла вторая.       Вторая была выжженной пустыней, и клокотавшая в ней ярость растворилась, уступая место безразличию и отголоскам боли, спрятанным глубоко в душе. Вторая неотрывно глядела на Авалон, беззвучно шевелила губами и сжимала кулаки, скрывая проходившую по пальцам дрожь. Вторая выдохлась недолгое время спустя, присела к первому на каменный выступ и отобрала железную бутылку.       — И часто ты здесь бываешь? — спросила она. Он вздохнул.       — Второй раз, если считать сегодняшний.       — Негусто, — она передала железную бутылку и сморщилась. — Не понимаю, что тут вообще делаю. И что здесь делаешь ты. Нравится вскрывать самого себя? Так я без того могу устроить.       — Не надо, — попросил устало он. — Я просто хочу отдать дань уважения. Хочу, чтобы его помнили.       — Его и так помнят, — не согласилась она. — Легенды целые сложены уже.       — Я о другом.       — Я знаю, — они помолчали, и она решительно поднялась. — Надеюсь, ты помнишь, что годовщины проходят каждый год, а не раз в столетие?       Он оскорбленно фыркнул, поднялся за ней следом, спрятал странную бутылку за пазухой и прошествовал прочь. Она закатила глаза, вновь бросила взгляд на Авалон и тихо прошептала.       — Спи спокойно, брат мой.       Следующая череда веков слилась в одно, никто (кроме двоих) Авалон не тревожил, а двое, что приходили из года в год, развлекали Авалон нелепицами собственной жизни. Первый, к счастью, больше не срывался и не питал берег собственной страдающей магией, а вторая, к счастью, не пыталась больше вызвать мертвецов.       Они приходили, неизменно вместе, неизменно каждый год и неизменно с алкоголем в своих руках. Вторая красовалась дорогими платьями, пока первый (и Авалон не мог вспомнить года, когда все это началось) разносил картавящие звуки по всему берегу, и голос его, похожий на журчание ручья, успокаивал другую сторону озера. Иногда они запаздывали, иногда приползали едва живыми, а однажды (и это случилось совсем недавно) вошли в причудливых доспехах, за плечами неся войну. Они долго вглядывались в горизонт, и Авалону хотелось дать им то, чего те так жаждали, но Авалон не мог — время короля еще не пришло; в конце концов, они утомились, переглянулись и впервые крепко обнялись, поклявшись вернуться.       Следующий раз случился не по расписанию, и, если бы мог, Авалон выдохнул облегченно при виде потрепанных, но живых своих гостей. Первый прихрамывал, его скуластое лицо наполовину обратилось в камень и на другую пылало огнем, пока золото, затопив глаза, плавило привычную реальность. С первым рядом стояла вторая, и волосы ее развевались на ветру, которого не должно было быть, а зеленые всполохи магии кружили вокруг. Первый и вторая. Гости, которых Авалон успел полюбить. До сих пор ждущие и отчаянно цепляющиеся за друг друга, могущественные победители, хранители целой вселенной. Авалон и рад был услужить, но время короля не пришло.       — Скоро, — зашелестел листьями Авалон. — Скоро ваш король вернется. Обещаю.       И первый, услышав, кивнул, подал второй руку, и оба вскоре в золотом вихре исчезли прочь. Авалон, будь у него лицо, прикрыл бы глаза и вздохнул; но у Авалона лица не было, потому он позволил крохотной надежде на их возвращение пустить корни недалеко от берега, в том самом месте, где когда-то деревянная лодка забрала у одного мага его короля. В месте, куда этот самый король должен вернуться. Совсем скоро.       Авалон отчего-то думал, обрадуются его гости возвращению своего короля, устроят пир, улыбнутся и вспомнят былое. Вместо этого гости его на выплывший меч смотрели со священным ужасом.       — Sainte Mere, — прошептал первый, пока вторая отпрыгнула на добрый метр. — Какого черта?       — Это, — глубоко вдохнула вторая. — Должно было случиться, рано или поздно.       — Лучше бы поздно.       — Мерлин, — вздохнула она, и первый дернулся, скосив недовольный взгляд. — Почему ты не рад, в конце-то концов?       — Он должен был отдыхать, Моргана, — упрямо поджал губы первый. — Отдыхать и не заботиться о том, что у нас творится. Я поклялся себе.       — Судьба редко обращает внимание на клятвы, — дернула вторая плечом. Вздохнула. — Сколько у нас времени?       Первый прикрыл глаза, ладони положил на цветущую землю, в самые недра ее пустил свою магию. Иную, чем в первый и единственный некогда раз, спокойную и уверенную, оберегающую мягко каждый цветок, каждый стебель, каждый лист, и Авалон невольно шепнул первому ответ. Первый обернулся на нетерпеливую вторую.       — Семь дней.       — Семь дней, — моргнула вторая. — Успеем.       — Мне это не нравится, — проворчал первый, на что вторая, фыркнув, хлопнула его по плечу.       — Нам по две тысячи лет, Мерлин, не все ли равно.       Первый опрокинул в себя содержимое старый железной бутылки — фляги, как говорила вторая — и с решительным видом поднял сиротливо лежащий меч. Вторая отобрала у него флягу, сморщилась, разворачиваясь уходить. Первый поглядел на горизонт.       — Скоро, — прошептал он самому себе и тихо улыбнулся. — С возвращением, мой король.       Авалон, будь у него лицо, широко бы улыбнулся; но у Авалона лица не было, потому Авалон смолчал.