Под звуки дождя

      Дождь барабанил по крыше автомобиля. Стекал прозрачными любопытными каплями по стеклу, заглядывая в салон, вливался могучими потоками в бегущие по тротуарам ручьи и реки. Кагеяма равнодушно слушал песню посланника небес, не вдумываясь в то, что тот пытался сказать ему. Гораздо больше его беспокоили бесконечные пробки, которые захватили все дороги из аэропорта. Сугавара не брал трубку, Савамура тоже: очевидно, оба были заняты хлопотами по организации очередной встречи волейбольного клуба. Вздохнув, Тобио настрочил смс, предупреждая о том, что задержится. Откинувшись на сиденье такси, он попытался расслабиться и не заводиться по поводу вынужденного простоя. Ну в самом деле, а что он может сделать? Рейсы самолётов не поменяешь, пробки не раскидаешь, над дорогой не взлетишь. Только и остаётся, что заниматься аутотренингом, успокаивая себя тем, что половина ребят скорее всего тоже опоздает.       К вящей его радости, так и вышло. Асахи, Нишиноя, Энношита приехали буквально за пять минут до него. Сугавара смеялся, говоря, что специально назначил рано, иначе бы и к ночи не сползлись. Просторная гостиная в доме Хинаты была наполнена людьми. К своему удивлению, Кагеяма обнаружил среди присутствующих не только членов волейбольного клуба Карасуно. В числе приглашенных он узнал Семи из Шираторизавы и Футаккучи из Датеко. Как оказалось, ребята столкнулись с Сугаварой на улицах Сендая и пожалились на то, что их клубам так и не удалось ни разу собраться вместе. Слишком далеко разлетелись выпускники.       Как истинная мать-всея-волейбола, Коуши не смог остаться равнодушным к чужой печали. Потолковав с Хинатой, в чьём доме традиционно проходил сбор, он пригласил и их тоже. Соперничество давно позади, а приятные воспоминания о весёлых счастливых школьных днях вытеснили старые обиды. Тобио, подумав, согласился, улыбнувшись про себя: Сугавара так и остался всеобщей мамой-наседкой. Как там? Чужих детей не бывает? Это определённо про него.       Все уже были в сборе, но Суга то и дело поглядывал в окно. Будто ждал ещё одного гостя. — Задерживается? — спросил Дайчи, выходя из кухни с двумя мисками разных закусок, — не волнуйся. Ивайзуми звонил перед выходом. Скоро приедут. Вон дождь какой. Скорее всего, просто едут медленно.       Услышав имя аса Аобаджосай, Тобио напрягся. Второй номер Сейджо никогда и нигде не ходил один. К нему неизменно прилагалось бесплатное, действующее на нервы дополнение в лице Ойкавы. Кагеяма нахмурился: три года отсутствовать в родном городе, чтобы в первый же день влететь на встречу с этой головной болью. Словно почувствовав его мысли, Сугавара сказал: — Извини, не предупредил тебя. Просто мы с Дайчи и Асахи уже года два с ними общаемся, с тех самых пор как… — его прервал звонок в дверь.       Сугавара бросил короткое: «Позже» и поспешил в прихожую. Дом сразу наполнился приветственными возгласами присутствующих и вновь прибывших. Сосчитав до трёх, Кагеяма сделал глубокий вдох, ругая сам себя. Столько лет прошло, а он так и не смог научиться нормально реагировать на имя бывшего семпая. Наконец он собрался с мыслями и вышел в прихожую.       Ойкава и Ивайзуми обнимались с Семи и Асахи, перебрасываясь шутками и приветствиями. Тобио не торопился выходить, наблюдая с «галёрки». На первый взгляд, ничего нового он не увидел. Всё тот же мрачный Хаджиме и широко улыбающийся Тоору. Однако что-то неуловимое, несвойственное прежде, появилось в речи, манере и, самое главное, взгляде бывшего капитана Аобаджосай. Словно кто-то стёр этот воняющий липкий лак, обнажив нечто настоящее, живое, что долго пряталось под слоем фальши и показной игры. Он приблизился со спины, оттягивая момент приветствия, когда Тоору замер и громко произнес: — Мой Бог! Тобио-чан, только не говори, что до сих пор пользуешься той маркой одеколона, что и в старшей школе. Да ты ещё больший консерватор, чем Ива-чан.       Кагеяма вздрогнул: Ойкава не мог видеть его, не мог слышать. Узнать по запаху? Серьёзно? Но думать ему долго не дали, Ойкава уже развернулся в его сторону и протянул руку для приветствия. — Ну же, Тобио! Не пыхти, как старый паровоз, я ж не кусаюсь, — он иронично улыбнулся, и вновь Кагеяма поймал себя на ощущении, что это не тот Ойкава Тоору, с которым он соперничал в старшей школе.       Стоящий напротив него человек казался более… Более настоящим, что ли. Он искренне, не наигранно, улыбался, по-доброму подшучивая. Но самым непривычным было выражение глаз. Они не смотрели, как раньше, надменно, с ленивым снисхождением. Казалось, что Тоору смотрит в никуда, и в то же время проникает куда-то глубоко в душу. В те дальние закоулки, куда и сам человек редко заглядывает во избежании встречи со своими демонами.       Согнав оцепенение, Тобио пожал руку и отстранился, чтобы поздороваться с Ивайзуми. Вот уж кто мало изменился. Привычно тяжёлая рука и хмурый взгляд. «С — Стабильность», — как сказал бы Куроо.       Парни пили кто пиво, кто виски, болтали, смеялись. Делились новостями, планами, предавались воспоминаниям. Хината, как всегда, был везде одновременно, Сугавара сновал туда-сюда, обеспечивая «хлеб». Ну а Савамура с Асахи отвечали за зрелища. Им удалось раздобыть записи старых матчей Карасуно с Шираторизавой, Датеко и Сейджо.       Три часа они смотрели, со смехом комментируя происходящее на экране, прерываясь на перекуры и проветривание. В комнате, наполненной людьми, сразу становилось душно. Кагеяма молчал, смеясь вместе со всеми с выражения своего лица, когда он за что-то орал на Хинату; с затрещин Сугавары, также попавших в объективы камер. Когда камера выхватила Ушиджиму в момент подачи, они даже нажали на «стоп», чтобы отсмеяться — так его перекосило от эмоций и старания впечатать мяч посильнее в покрытие.       Когда все «наелись» волейболом по самое не хочу, на середину комнаты выкатили синтезатор. Кагеяма с интересом наблюдал, как Семи и Ивайзуми подключают к колонкам технику. Стало интересно, кто же так серьёзно играет. Аппаратура ведь новая и хорошая, вряд ли на такой будут собачий вальс исполнять. В ответ на немой вопрос Тобио, сзади раздалось веселое: — Удивлён? Тобио-чан, расслабься, никто тебя Баха не заставит слушать. Хотя он, конечно, гений.       После этого Ойкава встал и подошёл к инструменту. Ещё с начала вечеринки Кагеяма отметил, что семпай странно стал двигаться. Он будто шёл на ощупь, плавно и осторожно, без привычной резкости и порывов. Неужели опять травма? Хотя раньше это не мешало ему шквальным порывом носиться по жизни. Сев за синтезатор, он проскользил пальцами по всем клавишам, будто сканируя. Пару минут вместе с Хаджиме они ещё настраивали звук. В манере общения последнего с Тоору также произошли изменения. Он не пихал, как прежде, в бок, не обзывал Дуракавой, демонстрируя тёплую, пусть и грубоватую, дружескую заботу.       Наконец, приготовления были закончены и Тоору привычно самодовольно улыбнулся: — Будут пожелания? Или на моё усмотрение? — А есть новенькое? — тут же выкрикнул Хината, заставляя Кагеяму недоумевать: Ойкава часто играет? И, видимо, давно. И о чём новеньком толковал этот гиперактивный таракан? — Новенькое, говоришь, — Ойкава задумался, тихо улыбаясь. — Пожалуй, да.       На секунду руки замерли над клавишами, и сразу же глубокий густой звук заполнил пространство. Кагеяма уловил отдалённо знакомую мелодию — явный микс классики и какой-то известной рок-композиции. И это, дикое на первый взгляд, сочетание в его исполнении звучало так гармонично и правильно, проникая под кожу, переворачивая чувства. Словно волны с разбега бросались на голые скалы, чтобы тут же разлететься мириадами мельчайших брызг и вновь слиться в глубине моря воедино. Тягучие мощные аккорды заливали комнату, вытесняя все прочие звуки. Музыка то затихала, прячась под подол тишины, то с новой энергией взлетала куда-то ввысь. Кто-то из слушателей закрыл глаза, чтобы не отвлекаться, превратившись в слух, кто-то, как Хината и Кагеяма, завороженно следили за руками, пытаясь постичь, как же обычные человеческие руки умудряются вынимать из простой техники такие звуки.       Мелодия закончилась, последний звук замер, и все сразу стали громко выражать свои восторги. Тобио же, оглушённый этой мощью и напором, пытался восстановить внутренний порядок. — Впечатлён? — неожиданно возникший рядом Хината вывел Кагеяму из ступора. — Ну… Да, — протянул тот, все ещё приходя в себя. — Чёртов Великий Король! — восхищённо проговорил некогда серьёзный соперник с цифрой десять на футболке. — Гениален во всём! — Да, ты прав, — на автомате ответил Кагеяма, глядя на Тоору.       С небрежным изяществом, тот отпил какой-то крепкий напиток, передал его стоящему рядом Сугаваре и хитро подмигнул ему, заиграв вариации на Бибиди-бабиди-бум, намекая, наверное, этим на способность Сугавары вытащить всех и каждого из практически любой задницы. Коуши смеётся, как-то слишком тепло глядя на Ойкаву. И когда они так сдружиться успели? Странно, что семпай ничего не сказал Кагеяме в переписке. Хотя, наверное, помнил про своеобразные их отношения. Всегда тактичным был.       Мелодии сменяют одна другую. Несколько раз парни даже поют под аккомпанемент Ойкавы. Кагеяма с удивлением отмечает: у Ивайзуми приятный голос, и слухом не обделён. Его вариант «Sorry», в стиле джаз, Тобио нравится больше оригинала в исполнении Мадонны.       Тобио не перестает делать все новые открытия. Оказывается, и здесь, вдали от столиц, шума и суеты мегаполисов, жизнь шла, и не скажешь, что скучно. В чём-то, возможно, они здесь даже больше живут, чувствуя её, не вымотанные и не выжатые суетой больших городов.       Хината салютует бокалом и вдруг просит Тоору: — А Великий Король не порадует подданных своим исполнением? — Это запрещённый приём, Чиби-чан, — смеётся Ойкава, как-то странно протягивая руку в направлении Шоё. Тот ловит её, изображая почтение под общее веселье, — но тебя я прощаю. Так уж и быть.       Сразу становится тихо, Ойкава задумчиво играет вступление, негромко, неспешно, словно пока не решил, какую же историю рассказать. После нескольких тактов он несколько замедляется, и…

Адмирал, вы разбиты, как это ни грустно,

отвернулась удача сегодня от вас.

В вашем сердце темно и пронзительно пусто,

все как есть. Без обид, без прикрас.

      Неожиданно мягкий, обволакивающий баритон приятно ласкает слух, пока грустная и достойная повесть льётся в такт звукам синтезатора. Длинные изящные пальцы красиво бегают по клавишам, не торопясь, с достоинством, как герой песни, рисуя музыкальный узор в воздухе и на сердце Тобио. Он готов рыдать и смеяться, угадывая в персонаже самого Ойкаву. Но в интонациях исполнителя нет ни тени грусти или тоски, ностальгия — возможно. Не более того.

Адмирал, в этот час пью за ваше здоровье,

лучше будьте здоровы, чем будьте мертвы.

Ведь без вас, признаюсь, скучно станет на море,

ведь противник достойнейший — вы.

Чёрт! Что же случилось с ним за это время? Кагеяма сидел, обхватив себя руками, словно боялся, что глупое сердце сейчас пробьёт дыру в рёбрах и выскочит нахрен. Странное чувство умиротворения и боли впилось в несчастный орган, заставляя кровоточить эмоциями, о существовании которых Тобио даже не подозревал.

Вас спасет лишь одно, просто пейте вино и забудьте на время про плен. И забудьте на время про боль… Добрый вечер, мой пленник и гость…

— Мать твою, Ойкава! Ты каждый раз будешь душу из нас вынимать? — выругался Семи, шмыгая носом. — Хината прав, ты ёбаный гений!       Эйта обнимает Тоору, на что тот как-то слишком осторожно проводит рукой по плечу, не сильно его похлопывая. Другие тоже делятся впечатлениями от песни и исполнения. Сугавара быстро вытирает уголки глаз. Он тоже ещё там, в музыке.       Так, за беседами, игрой Ойкавы и хоровым, не очень трезвым, но оттого ещё более душевным пением проходит вечер. Дом постепенно пустеет: всем завтра нужно на работу. И как бы ни хотелось продлить это приятное время, увы, пора прощаться приходит.       Когда остаются только Хината и Кагеяма, становится сразу и пусто, и хорошо. Они слишком давно друг друга знают, чтобы им было нужно что-то ещё. Шоё смотрит на товарища и, будто читая мысли, произносит: — Ойкава потрясающий. Правда? — Не поспоришь, — холодно произносит Тобио. Сравнение с ним до сих пор режет нервы. А Шоё словно и не слышит нотки раздражения, продолжая словесный поток: — Он уже полтора года так вот играет. И не скажешь со стороны, что слепой, верно? — Что? Бабах! Взрыв, гром и тишина. Оглушённый новостью, Кагеяма сидит, по-идиотски раскрыв рот, и часто моргает. Какой же он кретин… Ну конечно: странный взгляд, осторожные движения, острое восприятие звуков и запахов, свойственные всем незрячим людям. И как он не догадался… — Как слепой? Почему? — А точно. Это же случилось после твоего отъезда, — Хината посмотрел в окно и взгляд сразу расфокусировался, как у человека, погрузившегося на дно воспоминаний. — В квартире его родителей случился пожар. Он вывел их и сестру с племянником до приезда пожарных. Но сам получил ожоги глаз, необратимо. Зрение на уровне свет-тень. И то при ярком освещении. — И как он… — Кагеяма тщетно ищет слова, но друг интуитивно чувствует, какие вопросы разрывают голову Тобио. — Ну, как перенёс? Сложно. Ивайзуми и Сугавара практически жили у него первые месяцы. Такая депрессия была… — Суга-сан… — Да, он… Они сдружились после выпуска. Сугавара и вытащил его тогда. Не знаю, что уж он ему там говорил. Но это же наш Сугавара, — усмехнулся парень. — В общем, год назад он впервые так пришёл к нам. Охуели мы тогда, конечно, знатно. А потом я пару раз был по приезде у него. Ну, и знаешь, советую напроситься. Он скорее всего будет рад, если ты заглянешь к нему. Серьёзно, стоит услышать его игру на живом рояле. Синтезатор — это всё же не то. Только лучше напиши ему. Он же частные уроки даёт сейчас, вдруг занят будет.

***

      Ойкава, музыка, пение, частные уроки. Кагеяме казалось, что он в какой-то параллельной вселенной. В мире, где нет волейбола, соперничества с Тоору, а есть гениальный пианист Ойкава, на пороге дома которого топтался в нерешительности Тобио, набираясь смелости зайти внутрь.       Дверь распахнулась за секунду до нажатия кнопки. Ойкава, домашний и уютный, стоял на пороге, немного ехидно улыбаясь: — Всё такой же пунктуальный, Тобио-чан. И долго ты собирался тут танцевать? Заходи, раз уж дошёл до своего семпая.       Ойкава отступил внутрь, пропуская Кагеяму в дом. И вовремя. Едва дверь закрылась, снаружи знатно громыхнуло. — Ух, какой ливень сейчас будет! Кажется, ты тут надолго, Тобио-чан: судя по грому, часа на два зарядит, — буднично и весело заключил Тоору, прислушиваясь к раскатам. — Если я вам не помешаю, Ойкава-сан. — Не нуди, сделай одолжение. И оставь при свое дурацкие «сан», а то я себя стариком чувствую, — с некоторым раздражением бросает хозяин, проходя дальше по коридору. — Конечно, как удобнее, — рассеянно бубнит гость, разуваясь. — Чай? Кофе? — Тоору ведёт гостя на кухню. В привычной обстановке он двигается более свободно, сбивая с толку: и вот этот элегантный лёгкий человек слеп? — Кофе. Спасибо.       Кагеяма тушуется, не понимая, как ему общаться с таким вот Ойкавой. Но тот ведёт себя, как ни в чём не бывало. Болтает, засыпая Тобио вопросами об игре в сборной, о соперниках, друзьях, поездках. Он весьма ловко управляется с бытовой техникой, приборами. Казалось, что потеря зрения ничуть ему не мешает.       Слово за слово, они все же подошли к сложной теме. — Тобио, не вздумай меня жалеть, — жёстко выдаёт Тоору, ощущая неловкость бывшего кохая. — Я, как видишь, не беспомощен. И даже вполне дееспособен. — Простите, я просто хотел спросить, как… Ну, волейбол… Вы… ты… — Как я пережил расставание с волейболом? — Ойкава направляет на Тобио свой туманный взгляд и улыбается. — Тяжело, не буду скрывать. Хотел выйти в окно, если совсем честно. Суга не дал. Каждый раз, что называется, успевал за секунду до. Спасибо ему. — Каждый раз? — Тобио замирает, на секунду представляя, что, если бы Коуши не было рядом. Нет, об этом не стоит думать. Кагеяма внезапно остро ощущает, что его мир без Ойкавы Тоору не будет таким полным, ярким, настоящим. — Да, я был тогда жутким слабаком. Бедный Суга, попил я ему крови. Даже Ивайзуми не так досталось. Но, как видишь, я нашёл себе место в жизни. И знаешь, меня правда не стоит жалеть. Я даже думаю… — Тоору замолкает, рассеянно крутя в руках чашку с кофе, — нет, я уверен. Именно сейчас я — вижу. Это тогда я был слеп. Не знаю, почему я говорю это тебе… Тогда я был ослеплён: гордостью, тщеславием, эгоизмом. Мне казалось, что надо любой ценой быть лучшим, первым. Я был глух и слеп, Тобио-чан. Не видел людских душ, покупаясь на яркие обёртки, за которыми не было ничего. Пустышки. А ещё я не слышал музыки. Слепота, как ни парадоксально, дала мне очень многое. Единственное, о чём я иногда жалею, так это о том, что не вижу лиц и глаз. Хотя руки неплохо умеют смотреть. Позволишь мне тебя «увидеть»?       Кагеяма оказывается настолько опустошен этой странной исповедью, что не сразу понимает, о чём говорит Ойкава. Когда до его, разнесённого вдребезги, сознания доходит, что именно хочет от него Тоору, он несмело приближается к мужчине. Ойкава протягивает руку, касаясь пальцами попеременно лба, скул, носа Кагеямы. От каждого прикосновения к лицу и телу пробегают разряды тока, вызывая странное ощущение. Парню становится необыкновенно спокойно и страшно волнующе. Мягкая тёплая ладонь гладит напоследок по щеке, отстраняясь. — Ты повзрослел. Не хмурься, вон уже морщины наметились, — по-доброму усмехается Ойкава.       Он вновь замолкает, отворачиваясь к окну, будто глядя туда, на улицу, где солнце, вырвавшись из плена серых комковатых туч, играет золотыми лучами с дождём. Соревнуясь, кого больше, искры света взрываются золотыми бликами, отражаясь в каплях и лужах, расцвечивая бегущие вдоль улиц потоки воды. — Слепой дождь, — тихо произносит Тоору, ловя отсветы на своем лице. — Иногда говорят, что это слёзы ангелов. А как ты думаешь, Тобио-чан? — Я? — А здесь есть ещё кто-то? — язвит Ойкава.       «Хоть что-то знакомое», — вздыхает с облегчением Кагеяма. Этот спокойный философствующий семпай всё же немного пугал его. — Я не знаю. Никогда не задумывался об этом. — И зря. Очень зря. Надо раскрашивать свою жизнь. Нельзя жить в окружении лишь фактов от занудных учёных в очках. Это скучно, — как знакомо он морщит нос в презрительной гримасе, так и узнаваемо брезгливо тянет это «ску-у-учно». И Кагеяме кажется, что время вернулось назад, а перед ним прежний высокомерный Великий Король. Парень вдруг улыбается. — Тебе идёт улыбка, — раздаётся насмешливо-весёлое со стороны окна. И Тобио становится не по себе: старший стоит к нему спиной. — Не удивляйся. Я и правда стал видеть больше, чем раньше. Просто раньше я был глупцом. Я пытался смотреть глазами, а слушать ушами. А надо было… — Чем? — вырвалось у Кагеямы прежде, чем он успел подумать. — Сердцем, — просто отвечает Ойкава, — идём. Я расскажу.       Пустая комната, в центре которой стоит рояль. Массивный, чёрный, благородный. И как органично смотрится Ойкава за ним. Кагеяма присаживается на стоящий в отдалении стул. И…       Музыка подобна воде: питает, ласкает, смывает грязь и боль, заполняя пустоты в душе. Это дикая волна, цунами, сносящая всё враждебное, надуманное и фальшивое. Это тихие капли, что после ливня лениво и звонко срываются с веток, карнизов, хвойных игл и крыш. Это журчание ручья и тихий шелест прибоя, это плеск волн и гул шторма. Это — тишина над озером на рассвете туманным серебристым утром.       Музыка — огонь, согревающий и сжигающий все дотла. Очищающий и оставляющий ожоги, тлеющий угольком и играющий робким пламенем нервной свечи. Это костёр в лесу, на башнях маяков и в камине. Это полыхающие пожары и выстреливающие в небо искры и выплески лавы, изливающиеся из жерла вулканов, чтобы навсегда застыть чёрно-серыми массами, соприкоснувшись с водой океана.       Музыка — это воздух. Чужое дыхание на своей щеке, лёгкие дуновения ветра, порывы урагана. Колыхание высокой травы и стон раскачиваемых сильным ветром вековых деревьев. «Музыка ветра» в проёме дверей и свист его порывов в щелях.       Мощные и нежные, сильные и беззащитные, громкие и тихие — звуки заполняют собой всё вокруг и внутри, перекраивая, обновляя душу и сердце. Когда кажется, что уже нельзя чувствовать ещё больше, не может быть так больно и хорошо, так щемяще сладко и нежно, Тоору останавливается. — Ты плачешь, Тобио-чан, это хорошо. Хорошо, потому что только человек с живой душой может плакать от музыки. Не позволяй ей умереть, твоей душе.       Он подходит и садится перед Тобио на корточки. Большими пальцами аккуратно, ласково вытирает бегущие солёные дорожки. Неожиданно Кагеяма хватает его ладони и прижимает их к лицу, прячась от всего мира. От всех. И от себя самого. — Простите меня, Ойкава-сан. — Ну я же просил, — мягко упрекает его семпай, не убирая рук от его лица. — Прости меня, Тоору, я… Я всегда так плохо к тебе относился. Я… Я ненавидел тебя. Я говорил всем, как ты ужасен. Я… — Как гру-у-убо, — насмешливо тянет Ойкава, но в его словах лишь ирония и смех. — Вы смеётесь? — Нет. Иронизирую, не более. Что ж, надеюсь, эта гниль больше не будет отправлять твою душу, малыш Тобио.       Они ещё сидят какое-то время вот так, слушая дождь. Слепой дождь за окном. Светлый, смывающий всё, что было и болело, всё наносное и бессмысленное. Благословенный, солнечный дождь.