Отчаянное

Джотаро не нравится чувствовать… чувствовать в целом. Его тошнит от эмоций. Кружится голова и горит лицо, хочется ломать кости — он хрустит пальцами. Джотаро прячет глаза под кепкой, слёзы — за веками, крики — молчанием. В голове обычно становится мутно и противно. Ему не нравится просыпаться, не помня собственных снов, но с сердцем, стучащим где-то в ключицах, и одежде, липнущей к телу от холодного пота. Холод ещё более жалкий и мокрый в тепле спальника и согретых пустынным солнцем песков, так что Джотаро вылезает, не думая. Ночь бьёт лицо зыбким ветром, и у Джотаро слезятся глаза. К щекам и скулам липнет озноб пустыни, и солёная влага впитывается в его кожу, напоминая о собственной слабости и о том, обрывки чего его разум успел растерять. Джотаро… не сказать, что помнит кошмары. Они висят на краю сознания где-то, вспыхивают обрывками в лицах, повторяются наяву, хоть Джотаро и не знает их так хорошо, чтобы угадать, что случится дальше. («Déjà vu», — объясняет ему неожиданный друг по несчастью в очередную бессонную ночь. «Помогают снять стресс», — объясняет он своему другу по несчастью, протягивая горькие, гадкие сигареты. Они курят вместе молча и нараспашку, пока у горизонта брезжит рассвет, а пустыня горбатится неприветливо бесконечною полосой барханов). Джотаро вкушает солёный холод собственных губ. В его горле першит, и оно болит по обыкновению. Горло не может дышать правильно без табака, но Джотаро прячет руки в карманах. Свет угольков тлеет на его чёрных брюках. — Хорошая ночь, Джоджо? — голос Какёина уравновешен улыбкой. Какёин, Джотаро вспоминает, да. Мальчик, который ему понравился. Не первый и, боится Джотаро, не последний, но это не значит, что он заслуживает особого отношения. — Звёзды сегодня ужасно красивые. Звёзды везде всегда одинаковые, думает Джотаро. Он на них и не смотрит-то никогда, вглядываясь в песчинки у себя под ногами или в светлое будущее, что ему пророчили в средней школе родители. Джотаро хмурится. Какёин что-то мурлычет себе под нос. Если они не успеют, узнает ли вообще Садао, что его жена умерла? Если они не успеют, дадут ли Джотаро напоследок посмотреть на мамино тело? Сколько Холли Куджо останется в разорванном собственным духом трупе? Может, это ему и снилось. Присутствие Какёина держит его на ногах, манит чуть ближе к земле, не даёт утонуть в собственной голове и эмоциях. Тошнотворных, неправильных. Что не уместятся у Джотаро на лице. Он корчит губы и оборачивается. Ему нравится, что Какёин не смотрит на него, погружённый в свои раздумья, и Джотаро хмурится всё сильнее от того, что, несмотря на страх, ему будто дышать чуть легче. Это не значит, что к Какёину нужно особое отношение, но будто Джотаро кто-то об этом спрашивает. Ему хочется чего-то приземлённого и уверенного, чего-нибудь настоящего. Он садится рядом с Какёином. Тени догорающих угольков тлеют у него на бледных щеках. — Я чувствую... дистресс, — констатирует Джотаро, прерывая скучающие попытки Какёина растолочь угли палкой. — Ага. Уже лучше, — отвечает Какёин. — Я могу сделать что-то? — Да. Джотаро оборачивается к нему. От нервозности его немного качает, но он держит себя в руках. От лица Какёина в голове мелькают отрывки снов, мутные и чересчур быстрые, но Джотаро чувствует беспокойство, только сильнее кусающее его замёрзшие руки. Руки Какёина ничуть не теплее и похожи на резиновые перчатки, но Джотаро успокаивает что-то физическое. Остатки песка между его твёрдых пальцев, сухая кора, приставшая к потным ладоням, — они ощущаются безопаснее, чем всё, что создано головой Джотаро. Кошмары — ненастоящие. Вот Какёин — да. — Могу я..? Джотаро понимает, что ему приятно сейчас от прикосновения Какёина к его губам, — он чувствует что-то сдавленное, но не душащее в своей груди. Чувство куда проще страха. Чувство «приятно». — Да, — коротко отвечает Джотаро и закрывает глаза. Короткое отсутствие прикосновений на его раскрытых губах ощущается так же, как одиночество. И Какёин целует его. Они оба делают это как-то не так, наверное; у Джотаро не было множества поцелуев, но его выводы из того и идут. Губы Какёина на его вкус очень правильные, тёплые, идеальные, и Джотаро не чувствует к ним отвращения, а это одно и значит — что-то не так. Ему нравится это, когда ему хочется почувствовать себя чуть ближе к миру вокруг. Он скользит языком неловко по ранке на нижней губе Какёина — следу короткому от его зубов, — и хочет улыбаться в поцелуй с той же силой, что не хочет его разрывать. Джотаро не даёт себе открыть глаза, но хватает плечи Какёина, трогает его, чувствует его осязаемость, его мышцы, его безопасность. Он раскрывает свои губы Какёину в ответ трепетно и бездумно, как рыба, которую выбросило на сушу, и дышит, дышит, дышит реальностью. Кожа Какёина становится теплее. Джотаро чувствует его улыбку. Его глаза были закрыты так долго, и он оставался беззащитным в гнетущей темноте своих мыслей, но это всё забывалось, и растворялось, и становилось легче. Его лицо всё ещё было горячим. Тошнотворная неловкость жмёт горло. И, всё же, она спокойнее каждого его одинокого сна. — Ты что, плакал, Джоджо? У тебя щёки мокрые. — Тебе лучше пойти поспать, завтра рано ухо… — Не лежи на мне, ты тяжёлый. (— Ты сильный. — Тут не поспоришь). — Ты знаешь, что скорпионы… — Джотаро? Ты что, спишь?..