Как Сатурн пожирает своих детей

3 месяца спустя…

Дрим с силой захлопывает дверцу автомобиля, не обращая внимания на шиканье за спиной. День не задался с самого начала. С самого утра, когда его разбудила эта дебильная мелодия будильника, после которой Ник врубил какую-то незамысловатую «рэпчину» на приемнике в гостиной, а Джордж начал передразнивать исполнителя этим своим заунывным и тяжелым для восприятия фальцетом. Поет он отвратно. Наверное, одна из самых раздражающих его черт, если не приплетать все остальные, которых тоже до кучи. В какой-то момент Дрим решил абстрагироваться и просто закрыть на это глаза. И в прямом, и в переносном смысле. Интернет отключили. Это произошло не сразу, нет. Кажется, через два месяца после того, как Дрим подумал о такой возможности. Местный провайдер никогда не внушал ему доверия, да и ноутбуку уже много лет — понятное дело, что не тянет все эти сайты с кучей новомодной рекламы, лозунгов, ярких картинок и больших заголовков с провокационными названиями. Максимум, на что он был рассчитан — прогрузить страницу в Википедии, с серыми пустотами вместо изображений. Если бы не это досадное происшествие, может быть, он бы и не просыпался каждое утро от звука одних и тех же песен, дебильной мелодии будильника, либо от злостного шепота Ника в самое ухо с очередным анекдотом за 300. Им скучно. Весь их досуг сводился к онлайн-играм, просмотру порнографии и Ютьюбу, а теперь максимум, доступный для эксплуатации — диск с хитами 10-х годов, которые они уже заслушали до дыр. Пятичасовая подборка, сто треков, десять групп, три избранные композиции, фальцет Джорджа: хочется на стенку лезть. Телевизор отключили тоже. Вообще, его вырубили самым первым, и тогда Джордж еще стал звонить в управляющую компанию и канючить этим своим крикливым тоном, которым он любит выпрашивать себе разные вещи. Когда на манипуляцию никто не повелся, звонок был завершен гордым заключением: — Авария какая-то, — и про телевизор никто не вспоминал еще неделю. Потому что интернет работал. А потом Ник не смог дозвониться родителям. Либо к телефону не подходили, либо со связью снова какие-то неполадки, но звонок не проходил, а Джордж снова вставлял свои осуждающие комментарии касательно положения дел в этой стране. Проклинал президента, высмеивал парламент, ходил кругами вокруг дивана и барабанил пальцами по пыльному подоконнику. То и дело выглядывал в щели между плотно-занавешенным окном, кашлял, начинал тираду с самого начала. Ник молчал. Ник молчал, продолжая нажимать на кнопку вызова и слушая короткие гудки потерянной связи. И, очевидно, очень сильно нервничал. В детстве Дриму нравилось радио, с этими поставленными голосами дикторов, хит-парадами, звонками на студию и рубрикой новостей раз в 60 минут. Рекламы всегда было по минимуму, редкая эстетика по сравнению с нынешней ситуацией: два часа «гундежа» с перерывами на заезженные и одинаковые композиции. Скучно. Раздражающе. Неинтересно. Глупо. Раньше казалось, что радиовещание продержится дольше всех. Переживет и интернет, и телевидение, и прочие изобретения человечества, о которых он мало что знает. В чем-то это было правдой. В чем-то Дрим явно переоценил свои способности к прогнозированию. С самого утра, уже три месяца подряд, его будни не предвещают ничего хорошего. И с самого утра, уже три месяца подряд, Дрим все еще пытается найти в них хоть что-то хорошее между одинаковыми песнями и раздражающим фальцетом в гостиной.

---

— Ты сдурел? — Ник хлопает его по плечу, угрожающе поглядывая на Дрима снизу-вверх. Замечание оправданное, но остается без ответа, пока пальцы безуспешно крутятся вокруг замочной скважины на дверной ручке. Ключ безуспешно трется вокруг да около, так и не решаясь войти и повернуться против часовой, а потом — до щелчка. Можно было воспользоваться кнопкой, но… Нельзя пользоваться кнопкой. Ни при каких обстоятельствах он не должен ей пользоваться, если не хочет получить по шее. — Да, — он устало поворачивается к другу, оставляя все попытки закрыть машину и бросая ключи в карман куртки, — сдурел. — Я даже не буду это никак комментировать, — продолжает ворчать Николас, протягивая навстречу пустую ладонь и пренебрежительно мотая головой. — Давай сюда. Выбора нет, и Дрим повторно лезет в карман, медленно нащупывая там скомканную бумажку. Кажется, старый чек из магазина. Неровные, грубые края тонкой бумаги, яркий шелест — точно. Он немного глупо усмехается, неловко растягивая губы в каком-то подобии ухмылки, продолжая нервно копошиться пальцами по карману. Какие-то медяки, рекламные визитки, крошки — обычный мусор, который Дрим непременно бы выкинул раньше. И ключи. Короткий обрезок холодного металла, пластиковый наконечник с тремя округлыми кнопками: закрыть, открыть, багажник. Он не торопится. Ему стоило бы ускориться, но он медленно выуживает ключи и спокойно кладет их в протянутую руку, еще секунду наблюдая за тем, как Ник устремляется к машине неуклюжей поступью. Джордж сегодня дома. И это лучшее, что случилось за день. Не будет косых взглядов, язвительных комментариев, постоянного высмеивания всего и вся. Будет спокойно и тихо: так, как он любит. Взгляд невольно отпускается на широкую спину друга, скользя куда-то за него. Парковка, куда они приехали, существенно опустела за последние недели. Кажется, что всего пару дней назад машин тут стояло гораздо больше, а теперь можно по пальцам пересчитать. Брошенные, забытые, некоторые — почти новые, они одиноко занимают места для инвалидов напротив торгового центра и невольно внушают какую-то недотоску. Недо — потому что ворчание Ника отвлекает, а тоску, потому что Дрим все равно начинает додумывать. Что случилось с владельцами? Почему не забрали? Все ли в порядке? Ему хочется придумать положительные версии, чтобы не волноваться еще и об этом: довольно глупо переживать за людей, которых он никогда не видел. Брошенные тележки, столпившиеся в беспорядочные стайки, мусор, разлетевшийся из неубранных контейнеров, одинокие вороны, спокойно разгуливающие по дорожной разметке. Ровные, еще работающие фонарные столбы, у которых почему-то сбился график и они освещают дорогу только в дневное время суток. И тишина. И приятная, спокойная, жутковатая тишина, разносящая каждый шелест на десятки метров вокруг. — Делов-то было, — самодовольно резюмирует Ник, когда замок у него под пальцами издает долгожданный щелчок и водительская дверь окончательно закрывается. — Спасибо, профи, — Дрим закатывает глаза, когда друг возвращает ключи, после чего снова бросает их в шуршащий карман ветровки. К медякам, визиткам, крошкам, и чему-то, что очень напоминает скомканный чек. — Пошли, — Ник кивает в сторону здания торгового центра, которое расположилось на противоположном конце парковки. Оформленное белоснежной плиткой, оно совершенно выбивается из общего серого пейзажа, на котором Дрим периодически залипает. Прямоугольное, слишком угловатое и неестественное, оно маячит своеобразным маркером для тех, кто хочет чем-нибудь поживиться, когда проезжает по-соседнему шоссе. Остатки стеклянных раздвижных дверей так и манят войти. Громоздкая, красная вывеска в виде мишени, со знакомым названием — Таргет. Справа — въезд на подземку. — Да. Пойдем, — Дрим моргает, сосредотачиваясь на том, чтобы смотреть себе под ноги.

---

Раньше это было довольно популярным местом. Пристройка из нескольких модных кафешек, большая наземная и подземная парковка для автомобилей, детский центр через дорогу и огороженный пустырь, на котором планировалось построить фитнес-центр с бассейном и кучей тренажеров. Тысячи посетителей каждый день, полностью забитая парковка, семьи, коляски, дети, подростки. Машины, грузовики, строительная техника вокруг пустыря — сейчас от этого не осталось и следа. Лишь пустырь, полупустая парковка, забытый детский центр, и жутковатый Таргет с красной мишенью в виде логотипа. Они идут молча. Не из меры предосторожности, а потому что темы для разговоров закончились еще месяц назад. Ничего нового не происходит, скука крепчает, а продукты кончаются. Раздражение растет, Джордж ехидничает и корчит гримасы почти на каждую фразу, а сотый текст песни запоминается наизусть. Таргет пуст. Они выяснили это еще месяц назад, но Ник не теряет надежды и просит ездить сюда каждые три дня, в глупом порыве откопать среди пустых полок хоть что-нибудь. Джорджу эта затея надоела почти сразу, поэтому он просиживает свои штаны дома, развлекаясь тем, что крафтит всякую хрень из подручных предметов. Темнеет поздно. Весна пронеслась слишком стремительно, и не оставила после себя совершенно никакой романтики. Только мусор, пустые улицы, брошенные машины для инвалидов, разграбленный Таргет. Мрачного, чересчур осторожного Ника, грубого Джорджа. Безразличного и рассеянного Дрима, который уделяет бесполезным вещам слишком много внимания. А еще… Их. — Ты можешь побыстрее? — ворчит Ник, резко оборачиваясь и бросая на него осуждающий взгляд, — Мы так до вечера не управимся. Дрим никак не реагирует, лишь прибавляя шагу и ровняясь с другом. Кроссовки уныло мажут по асфальту, то и дело откидывая попавшиеся под ноги камни. Они резво катятся в разные стороны, безжизненно замирая, когда врезаются в очередной клочок выброшенной салфетки. Какие-то стаканчики, пластиковые бутылки. Людей нет, а мусор остался. Наплодили столько, что кажется, будто бы его даже больше, хотя прошло несколько месяцев. Взгляд плавает между брошенными, чересчур пустыми тележками и разбросанным мусором, который скатывается и раскатывается. Превращается в бурую кашу под действием воды, либо просто становится мокрым. — Там ничего нет, ты же знаешь… — Дрим начинает свою привычную шарманку, но почти сразу затыкается, когда натыкается на прислоненный указательный палец к губам. Непроизвольно перестает дышать. Николас выразительно на него смотрит, прежде чем жестом указать на въезд, ведущий на подземную парковку. Красноречивый спуск вниз, с двумя голубыми знаками, указывающими направление. Черная чернь внутри, с полным отсутствием освещения. Следы от шин, и темно-зеленая машина с выбитыми стеклами, перекрывающая вход. Это все не просто так.

---

Этого нагромождения определенно не было раньше, и совершенно точно не должно тут быть. Но возмутиться об этом вслух — нельзя, по крайне мере, здесь и сейчас, пока Ник угрожающе прислоняет шершавый палец к его губам и настолько же быстро убирает руку в карман. Этот короткий жест он успел выучить раньше: ни звука. Реалии современного мира таковы: он безмолвен и сер. Нет радио, телевидения, интернета, с его многочисленными видеороликами и компьютерными играми. Никому не дозвониться, потому что связи больше не существует. Улицы тихи и пусты, люди оставили свои дома и сбежали куда глаза глядят, чтобы спрятаться от городского шума и того, что он привносит по ночам. Они втроем слишком беспечны, когда включают музыку по дороге домой. Когда заряжают телефоны, ставят будильники и не выключают по ночам свет в квартире. Они беспечны, когда разговаривают громче шепота или позволяют себе ругаться в полный голос. Они беспечны, но беспечность позволяет не сойти с ума в этой гнетущей тишине, которая поглощает всю жизнь вокруг. Дрим поеживается, не решаясь сдвинуться с места. Иногда лучшее решение: просто стоять на месте, не издавая никакого шума. Никаких посторонних звуков, которые могли бы выдать тишине, что тут есть кто-то, способный ее нарушить. Негласные, новые правила, созданные безмолвным миром вокруг. Ник поднимает вверх большой палец, коротко кивая и делая первый пробный шаг в направлении Таргета. Можно идти. Условность. Ему показалось, что можно идти, но какова вероятность, что Ник не ошибся? Что сейчас из темноты, из загроможденной темноты не вылезет что-то, что заставит его извиниться за каждый непрошенный жест? За каждый звук, который издают его шаги? Он сомневается. На самом деле, он почти всегда сомневается, но сейчас — особенно. Не лучше ли развернуться и пойти обратно, к машине? Что нового скрывается в магазине, который они излазили вдоль и поперек? Ник осторожно щелкает пальцами. Почти неслышно, он привлекает его внимание, строго глядя прямо в глаза. Вытягивает вперед руку, и двумя пальцами, указательным и средним, он ведет направление от своей груди до левого угла магазина, полностью скрытого от глаз. Кивает. Дрим кивает тоже, пытаясь еще раз прокрутить в памяти обозначенный маршрут. Николас хочет зайти с запасного. Они нашли его еще несколько вылазок ранее, когда откопали карту эвакуационных выходов. Два по углам, один — сзади, рядом с зоной выгрузки товаров. Вход туда заблокирован огромным брошенным мусоровозом, а изнутри пройти нереально — двери надежно заколочены. Запасный справа — не подходит, так как стоит вплотную к выезду с подземной парковки, а туда им вход заказан. Остается главный. Раньше он был красивым, освещенным, притягивающим взгляд. Две раздвижные стеклянные двери, несколько охранников на входе. Четыре большие вазы с искусственными цветами, которые позже оказались настоящими, потому что засохли несколько недель спустя. Сейчас там зияет огромная, обглоданная стеклянная дыра, с множеством осколков на потоптанной плитке. Они создают достаточно много шума, если на них наступить, поэтому понятно, почему Ник решил пройти в обход. Та дверь, что укромно скрыта слева за четырьмя мусорными контейнерами, сейчас представляется идеальным вариантом. Их шаги нельзя назвать выверенными. Ник семенит достаточно быстро, то и дело оглядываясь назад, в попытке разглядеть что-то за спиной. Неуклюже он пинает брошенные бутылки, наступает на шуршащие обертки и вытянутой вперед рукой продолжает показывать большой палец вверх. Дрим идет чуть позади. Медленно, он старается аккуратно обступать каждое наземное препятствие. Одновременно пытаясь не упустить из вида большой палец и мусор под ногами. Тихо. Так было всегда, и сейчас каждый шаг кажется особенно громким на фоне окружающего безмолвия. Темная дыра за спиной заставляет поеживаться изнутри, а большой палец — двигаться дальше, пока они не достигнут заветной двери. Осталось где-то метров двадцать, на протяжении которых Ник не устает оглядываться. Шаг — поворот, два — поворот, три — пропустил, четыре — оглянулся. Еще одна стратегия, уменьшающая скорость передвижения, но успокаивающая даже Дрима. Совсем рядом виднеются те самые ящики с мусором, содержимое которых размотало по всей округе. Раздельный сбор отходов. Пластик, воняющая органика, бумага и дребезжащее стекло. Яркие наклейки на них успели потускнеть на солнце, но все еще хорошо различимы. Последние два метра Ник преодолевает почти бегом, резко «заруливая» за угол здания и с такой же скоростью прислоняясь к одному из контейнеров, неосмотрительно прижимаясь к гниющей органике. Пока Дрим вразвалку проходит оставшиеся четыре, знакомая высунувшаяся рука манит его пошевелиться, энергично махая туда-сюда. Когда Дрим подходит к другу, он отмечает, что здесь скопилось не так уж и много мусора. Пара-тройка бутылок, какие-то салфетки, банки из-под пива и разлагающиеся остатки чего-то съедобного. Видимо, ветер руководствовался какими-то своими правилами, когда распределял все это дерьмо по округе. — Ты куда так втопил? — тихо спрашивает Дрим, обводя взглядом своеобразное укрытие и останавливаясь на белой двери, которая расположилась чуть левее от мусора. Николас не отвечает, продолжая молча стоять у контейнера и нервно оглядываться на щель, образованную неплотным расположением двух ящиков. Осторожно, чтобы не трясти содержимое, он разворачивается, присаживается и вплотную прислоняется лицом к расселине, которая открывает отличный обзор на всю парковку. Дрим садится на корточки чуть поодаль, пытаясь сбалансировать и не упасть на грязный асфальт под собой. Все это ему совсем не нравится. Какое-то нагромождение, кучи пролетающего мусора, нервный и обеспокоенный Ник. Чуть успокаивают ключи от машины, надежно лежащие в кармане куртки. Прохладно. Ветер продолжает дразнить мусор у него под ногами, пиная несчастную бумажку из стороны в сторону. — Была… — Ник открывает рот впервые с тех пор, как они отошли от машины, — Была причина. — Какая? — почти сразу оживляется Дрим. — Что-то вроде предположения. — Предположения? — Да, — он оборачивается, окидывая балансирующего Дрима оценивающим взглядом с ног до головы. — Иди сюда. Смотри, — зовет он, и, предупреждая его действие, — только не вставай. Парень кивает, кое-как на корточках подползая к другу и останавливаясь за спиной. Поначалу, когда он заглядывает в щель, Дрим даже не знает, в какую сторону смотреть. Все выглядит прежним. Серый, сухой асфальт. Разбросанный мусор, которого он уже вдоволь насмотрелся. Одинокие машины, припаркованные то тут, то там. И черная дыра подземки, забаррикадированная зеленой машиной. — Что не так? — озадаченно спрашивает он. — Не знаю, — честно отвечает Ник, и на секунду оборачивается. — В том-то и дело, что я не знаю. Но что-то здесь явно не так. Дрим продолжает вглядываться в пейзаж. Мусор, мусор, мусор, работающие фонари, брошенные машины. Почти пустая парковка, серый асфальт, подземка. Снова мусор, снова подземка. Зеленая машина, мусор, фонари. Ничего. Абсолютно ничего. — Все выглядит прежним, — с сомнением замечает Дрим, почему-то фокусируясь на голубом знаке направления. Ник ничего не отвечает. Только продолжает сосредоточенно вглядываться в пейзаж, нервно цепляясь руками за мусорный ящик: — Наверное… — говорит он, спустя минуту, — Наверное, ты прав. Все выглядит нормальным- Дрим ободряюще кивает, дружески похлопывая Николаса по левому плечу. Натянуто улыбается и головой указывает в направлении запасной двери, мол, пойдем. Но никто не двигается с места. Только мусор, гонимый ветром во все стороны, уныло бросается из крайности в крайность. Бумага шуршит под ногами, когда Дрим пытается не свалиться с корточек, с силой цепляясь за левое плечо друга, который в оцепенении прислоняется к расщелине. Медленно. Натянуто, словно каждое это движение что-то ломает, из-под зеленой машины высовывается костлявая ладонь. С криво обглоданными пальцами.