Я с тобой буду

      Мы сбежали. Если после всего это можно так назвать.       Кажется, мы планировали это целую вечность. А до этого ещё одну вечность думали об этом одновременно, ровно по часам, в перерывах между зельеварением и трансфигурацией, а после в перерывах между известиями о смертях в Ежедневном Пророке. Мысли о побеге висели над нами тяжёлыми тучами, готовыми разразиться дождём и градом, но мы делали вид, что ничего не замечаем.       Даже во время войны, даже в последний год учёбы, ещё когда между нами ничего не было разрешено, поднимая глаза, мы видели в отражении глаз друг друга лишь нам двоим понятное желание. Желание, чтобы это всё поскорее закончилось, чтобы нас больше не мучили: его — гневными письмами из дома, что пора бы выполнить задание лорда, а меня — кошмарами. Другой бы увидел в наших глазах желание свести счёты с жизнью, и, возможно, это было недалеко от правды. Мы оба хотели умереть, чтобы избавиться от огромной ноши на плечах: я — от ответственности, он — от принуждения к выбору.       Но выбора у нас обоих не было. И мы не могли так просто выпить яда, на который якобы невзначай оба смотрели на зельеварении, ловя чужой взгляд. Мы не могли. Попросту не могли оставить близких нам людей… да, они у него тоже были, кто бы ни говорил, что у него на близость и чувства нет души. О нет, душа у него была точно. Кажется, только у него она и была, и, один раз её заметив, больше невозможно было её игнорировать. Она проявилась тогда, когда сложно было ожидать чего-то хорошего вообще. Она проявилась во время двух войн, душевной и политической. И я не знаю, к какой войне я не был готов больше всего.       Хоть я должен, нет, обязан был быть готов к этому с самого детства, это должно было быть понятным для меня с самого начала, но я был ребёнком, который просто хотел быть нормальным. Но нормальным я никогда не был. И готов я также не был. Все предыдущие события до сих пор вынуждают меня повторять эти слова снова и снова, будто бы они служат оправданием, щитом, хотя меня никто после всего не винил. Только я.       А он тем-более. Взращенный в материнской любви и покровительстве отца, он не был готов к войне. Впрочем, не был готов никто из нас. В последние года относительного мира многие пытались закрывать глаза на приближающуюся тьму, будто её огромная тень за нашими спинами не была видна даже при ярком свете безмятежных дней, когда всё было хорошо.       Мы все цеплялись за такие воспоминания и за надежду, которых нещадно и жестоко высасывали… нет, не дементоры, хотя и они постарались, — дни. Да, дни. Дни, недели. Даже года. А если обобщить, то время. Которое не жалело нас, выбрасывая из детства или просто спокойного существования.       И эту самую надежду я часто наблюдал в чужих глазах, которые с верой, с отчаянной горькой верой смотрели на меня. Будто я прятал какие-то секреты, которые могли спасти всех и вся. Но у меня не было секретов. И надеяться мне было не на кого с тех пор, как покинул нас наш самый главный свет — Дамблдор.       Я не знаю, что стало потом с тем дрожащим, бледным парнем, который смотрел на меня испуганно и прощально. Нам обоим казалось, что мы видели друг друга в последний раз. Ведь теперь то уж точно мы были по разные стороны баррикад. И если раньше мы оба тянулись друг к другу, как два подсолнуха за неимением общего солнца, то сейчас мы ничего не знали друг о друге. Между нами были мили, отделяющие нас; враги, готовые убить нас; и союзники, желающие уберечь каждого из нас, не зная, что мы были единственной панацеей друг для друга.       И как бы парадоксально это не звучало, мне тогда захотелось жить. Да, тогда, когда его не было рядом. Потому что я знал, что если и умру, то только с ним, смотря в его глаза и трогая его светлые волосы, образа которых так не хватало в обществе кареглазых, голубоглазых и рыжих, ждущих от меня каких-то чудес.       И я не знаю, что в то тёмное время держало его на этом свете, какая надежда, какая мысль, какое убеждение, хотя мне бы так хотелось узнать.       Но больше это не имеет значение, ведь мы погибли. Да, это так. И я расскажу вам историю о том (я лично сам видел), как навсегда умер Гарри Поттер. А это случилось год назад.

2 мая, 1998 год.

      Я шёл, не в силах обижаться на судьбу и людей, в оцепенении и по истине мёртвом принятии, не по листве Запретного леса, не по вытоптанной годами дорожке, а, как мне казалось, по собственным мечтам, по собственной надежде, и они хрустели у меня под ногами, вминаясь в почву и подошву моих ботинок.       Когда на меня навели палочку, я ни о чём не думал.       Ничего не ощущал.       Мне не было больно.       Мне не было страшно.       И дальше всё как в тумане.       Я лишь помню сильный удар и что-то ярко-белое… А ещё своё громко стучащее сердце, прохладную чужую руку, горькие чужие духи и тихие чужие слова.       И материнская любовь спасла меня снова.       А потом я спас всех остальных.       Но после… Я не помню момента, когда мне хотелось бы стать другим человеком так сильно, как тогда, когда я видел людей, накрытых белыми простынями. Их сердце не стучало так сильно, как стучало моё, отдаваясь звоном в ушах. Оно не билось у них вообще.       Меня душила атмосфера смерти в том месте, где раньше был смех. А когда я услышал рыдания, раздающиеся от скопления знакомых рыжих голов, я не мог больше терпеть.       Чужая боль казалась мне невыносимой, она увеличивала мою собственную, которая жгла мне грудь и оседала пеплом и пылью в лёгких.       Я ушёл, не видя, куда я иду. Все были заняты тогда, но я слышал слабые лихорадочные поздравления в свой адрес. Но эти слова, звук собственного имени в их устах и такое ненавязчивое «герой» тяжёлым медным колоколом звучали в моей голове, к горлу подступала тошнота. Всё было закончено, но мне никогда не было так плохо, как тогда. Хотелось переиграть, будто это было в моих силах, будто в моих силах было спасти их всех.       Сидя на каком-то камне, смотря на пропасть под мостом и пытаясь как-то справиться с растущим внутри хаосом, я услышал чужие шаги как сквозь вату, и я молился лишь о том, чтобы это был один единственный человек, которого я мог сейчас видеть.       — Гарри?       Я поднял глаза.       Его голос… Его голос развеял как по щелчку пальцев внутренний шум в моей голове, от которого, казалось, я мог оглохнуть.       Пыльный, раненый, растрёпанный Малфой… Нет, Драко. Произнося его имя в своей голове мне становилось будто бы легче. Его растерянный и спокойный вид внушали спокойствие и мне, а искреннее беспокойство и даже испуг в глазах сбивали с толку. Я подумал о том, как мне повезло, что он живой, стоит сейчас рядом со мной, прерывисто дышит, держа рукой бок.       Если бы он умер, то я не знаю, что бы со мной было… Скорее всего, меня бы просто уже не было.       Вздрогнув от своих мыслей и возвратясь к пристальному взгляду серых глаз напротив, я вдруг понял, что мы не виделись год. Что он ничего не знает. Не знает, где я был, что я делал. Как и я ничего не знаю о том, что было с ним в его же собственном доме.       Эти мысли, по кругу крутившиеся в моей голове, отвлекали от настоящего кошмара, которого я не мог рассеять.       Драко будто почувствовал это, впрочем, он всегда понимал меня больше всех остальных. Он сел передо мной на колени, взял в свои руки мои и, смотря мне в глаза, заговорил:       — Гарри, послушай, я знаю, что тебе причиняет боль. Только не подумай, что я собираюсь приуменьшить значимость твоей утраты. Ты потерял многих дорогих тебе людей. Но Гарри, их убил не ты. Их убила война. И я знаю, что в абсолютно ничьей смерти нет твоей вины. Были лишь выбор и случайность. Ты не можешь брать ответственность за чужой выбор, Гарри, пойми. Кто захотел биться насмерть, того желания не отнять, не взять себе. А того, кого убил случай… За судьбу ты тоже не можешь взять ответственность. Как и нельзя понять, кого винить. Пожирателей с их бешенством, тёмн… Волдеморта, за всё ужасное, что он совершил, Дамблдора, который наверняка делал не всё, чтобы тебя спасти и повлиять на дальнейшие события, и даже не спорь! Или винить нам и вовсе палочки, которые выполнили приказ хозяина? Или замок, который не защитил добро и не наказал зло? Гарри. Ты не хотел ничьих смертей и ты никак не повлиял на это. Тебя использовали, ты ничего не мог поделать, но ты сделал так много, чтобы спасти как можно больше людей. Гарри, да ты решил отдать свою жизнь! Просто пойми, что те люди, которые сейчас скорбят, ждут от тебя лишь той же скорби, никто, — слышишь? — никто не винит тебя! — эмоции Драко во время его монолога менялись так часто, что я ели успевал следить за изменениями. Тут и печаль, и злость, и мольба, и серьёзность. И я уже не сдерживал слёзы, согнувшись к коленям и крепко держа руки Драко. Тот тоже плакал от всего того, что произошло, и, кажется, от чего-то ещё. Будто весь тот год, что мы не виделись, он копил свою боль, не давая ей выход, а сейчас выпускал её вместе со мной.       Я не знаю, сколько так мы просидели, плача и держась за руки. Кажется, к нам кто-то подходил, но мы полностью игнорировали окружающий мир.       Когда пришло время уходить, я отпустил его руки. И потом ещё долго помнил его слова и выражения глаз, они были со мной тогда, когда не было рядом его.       Спустя ещё один год, когда все дела были улажены, невиновные и виновные разделились на законно свободных и законно заточенных в Азкабан, когда замок начал свою реконструкцию, мы сбежали. Для некоторых это было полной неожиданностью и шоком, для кого-то, более наблюдательного, это было логичным исходом. И только самых-самых близких мы посвятили в наш план: Нарциссу, Рона и Гермиону. Хотя это даже нельзя назвать посвящением в план — плана у нас как такового и не было.       Пока мы были в Малфой-мэноре, Драко долго разговаривал наедине с Нарциссой, а после уже зашёл наедине поговорить и я. Я лишь поблагодарил её за то, что было в лесу, и пообещал ей беречь Драко. Она обняла меня и взяла обещание, что мы будем писать. Об этом не шло и речи — Драко был очень привязан к своей матери.       О нашем плане моим друзьям мы с ним говорили уже вместе. Точнее, говорил я, а Драко с опущенной головой стоял рядом. К моему удивлению, они не хотели меня удержать. Лишь Рон был хмурее тучи, сверля Драко взглядом всё то время, что я говорил, а после они очень долго разговаривали наедине. Я не знаю, о чём конкретно они говорили, но после Рон не проявлял к нему ненависти, ни лично, пока мы были там, ни в письмах после.       После говорил с ними уже я. Я бесконечно благодарил их за всё, что они сделали, за то, что были рядом, и я обещал им не прерывать нашу связь, а также попросил никому не рассказывать о нашем плане, передавать чужие письма через них же самих.       Покинули Великобританию герой и «обелённый предатель», но переместились в другую страну совсем иные люди — Гарри Сириус Эванс и Драко Тед Блэк. Браслеты с зачарованием неузнаваемости в подарок от Гермионы, очень далёкое от Англии место и вуаля! Спросите, почему мы не поменяли имена? Ответ очень прост. Имена принадлежали нам, но также мы всегда принадлежали своим фамилиям, как и наши отцы легко теперь ассоциировались с нами прошлыми. Впрочем, теперь это не имело значение.       Гарри Поттера и Драко Малфоя больше не существовало. Мы оставили их позади. А если точнее, они давно умерли где-то в стенах Хогвартса, обречённые остаться там навсегда. Под тяжёлыми флагами враждующих факультетов, но за руки. О, я знаю. Они точно умерли за руки.

12 июля, 1999 год.

      Распаковав последнюю коробку с наименованием «Книги Драко 5» и расставив всё по алфавиту, как он и просил, я опустил палочку. Большую часть вещей естественно заняли его книги, с которыми он расставаться явно не спешил. Когда у нас возникла проблема с мобильностью перевозки вещей, Гермиона, узнав, что у Драко не помещаются все его томы и фолианты, без колебаний отдала свою сумку, в которую вмещалось всё.       Найдя Драко на кухне, в окружении парящей и двигающейся посуды, я стал с улыбкой наблюдать за ним. Он сосредоточенно менял с места на место чашки и столовые приборы, пытаясь красиво всё уложить. Он явно не знал, что такое тетрис.       Снова вынув палочку и резко взмахнув ей, напугав тем самым Драко, который о моём присутствии не подозревал, я сделал так, чтобы всё лежало аккуратно и ровно.       Драко озадаченно уставился на результат и деланно недовольно повернулся ко мне. Хотел было что-то сказать, но, передумав, лишь выдохнул.       Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, думая о своём. Я подошёл к окну нашей новой кухни и невидяще уставился на веранду. Я всё ещё не верил, что всё плохое закончилось, хоть и с прошлым простился уже давно. Мне было сложно осознать, что теперь всё будет по-другому, что можно вздохнуть свободно, что можно жить спокойно, хоть и самое страшное закончилось всего год назад.       Кошмары войны, паранойя, горечь утраты близких, резко обрушившаяся слава героя… Что ж, это мой крест, и я должен его нести, пока не станет легче. Впрочем, независимость, которая теперь нам стала доступна, облегчала ношу на плечах, а свобода будто расправляла крылья за спиной: судьба теперь нам обоим была подвластна. Отцовские ожидания насчёт его будущего больше не волновали и так мятежную душу Драко, который хотел совсем иного для себя: он просто перестал быть Малфоем, взяв фамилию матери. А меня больше не беспокоило пророчество: выполнив свой долг, я перестал быть Гарри Поттером. Я тоже взял фамилию матери. И стал Гарри. Просто Гарри.       Но даже при таком раскладе были и минусы: неизвестность будущего пугала меня, так как свободы у меня никогда не было. Как и выбора. Возможно он был, но лишь тогда, когда стояло два варианта: умереть и полностью свести на нет свою тяжесть и боль или бороться, не зная, к чему всё это приведёт. Я и боролся, с надеждой, что в конце я буду держать Драко за руку, и при этом нас никто за это не будет пытаться убить. А вот что делать дальше?       Из мыслей меня вывел вопрос Драко, который, видимо, думал о том же, о чём и я:       — Что с нами будет?       Я не был предсказателем, как профессор Трелони, и потому я не мог обещать Драко счастливого будущего и того, что с нами точно всё будет хорошо. Я этого просто не знал. Но я однозначно знал то, что теперь всё хорошее и всё плохое проживать мы будем вместе. И я и ответил простое:       — Я с тобой буду.       Драко, на секунду растерявшийся, улыбнулся так ярко, как не улыбался никогда до этого.       Я улыбнулся ему в ответ, ведь сейчас всё точно было хорошо.