Эстафета

      Майки знал: это ничем хорошим не кончится. Манджиро верил: они смогут быть счастливы хотя бы там, в будущем.       Но они не смогли.       Оба смотрели на холодное тело Ханагаки Такемичи, который улыбался тошнотворно счастливо и успокаивающе, словно так и надо, словно все хорошо. Хотелось выть и кричать. Майки — яростно, так, чтобы весь мир содрогнулся от того урагана чувств, которые он сдерживал едва-едва, стоя на краю обрыва. Манджиро — тихо, едва слышно и почти скуля, чтобы никто не узнал о том, как больно, чтобы никто не беспокоился. Слез не было, но в горле застрял ком, и никто не решался сказать хоть слово, потому что если раскроют рот, непременно захлебнутся в рыданиях.       «Нелепая смерть», — усмехнулся Майки.       «Мы не заслуживаем другой», — дрожал Манджиро.       Взгляд невольно зацепился за пистолет, а руки уже потянулись к нему, пока голова была забита совершенно другим: Эммой и все еще любившим ее Дракеном, Баджи, с которым они даже слишком похожи, а еще Казуторой, так и не прощеным. Мицуей, Па-чином, Шиничиро, Изаной… Семьей, которую он так и не смог забыть.       Которую не смог защитить.       Когда все пошло не по плану? Когда Манджиро забился в угол, словно изголодавшийся по чужой ласке пес, а Майки вдруг решил, что делать все в одиночку — хорошая идея? Когда они поняли, что проиграли в лотерею на счастливый конец?       В семье Сано никто не заканчивал хорошо — они нажимают курок одновременно.       И просыпаются от чьего-то возмущенного крика. Голос почему-то напоминал Эмму: такой же звонкий, но слишком молодой. Они помнят его не таким. Майки открыл глаза и сел, недовольно прикрыв лицо рукой: солнце уже вовсю светило прямо в глаза, — и повернулся к разбудившей.       На пороге стояла Эмма. Сильно помолодевшая, раздраженная и с лопаткой в руках. Живая.       — Для ада слишком хорошо, — вылетело непроизвольно.       — Что ты несешь? Завтрак уже на столе, хватит спать! — сестра, кажется, только больше разозлилась, а Майки… Манджиро невольно вздрогнул, почувствовав, как слезы стали одна за другой скатываться к подбородку, а там — падать на одеяло.       Выражение чужого, но такого родного лица тут же сменилось, и Эмма обеспокоенно начала расспрашивать его о том, что же случилось, подойдя и неуверенно обняв. Он знает: она подумала о том, что братец у нее ужасно проблемный и странный, — но это нисколько не волновало: даже Майки просто обнял ее, зарывшись в плечо, и готов был сделать все, что угодно, лишь бы еще ненадолго насладиться давно позабытым теплом.       Эмма такой неожиданной тактильности рада. О причинах оставалось только гадать, но она ласково гладила брата по растрепанным волосам и уже не пыталась спрашивать, потому что отвечать ей явно не хотели. Они пробыли в такой позе долго, не замечая ничего вокруг настолько, что появление Шиничиро стало для обоих сюрпризом, от которого оба вздрогнули. И если Эмма быстро пришла в себя, с притворной обидой говоря, что старшему не следовало так подкрадываться, то Манджиро…       Что ж, они оба, даже Майки, кажется, забыли как дышать.       Потому что на ад это никак не было похоже, потому что рая они уж точно не заслужили. Потому что Шиничиро Сано умер давным-давно, и его лицо Манджиро едва помнил, будто фотография получилась весьма неудачной и смазанной: старший брат никогда не был особо фотогеничным.       — Манджиро? — Эмма и Шиничиро позвали его одновременно, заставив вынырнуть из своих мыслей. — Ты чего?       И он, пожалуй, впервые ответил абсолютно искренне, без утайки:       — Я вас очень-очень люблю.       В голову пришла совершенно безумная мысль о перемещении в прошлое, верить в которую получалось слабо, но все же никак иначе это не объяснить. Изменить прошлое можно — Такемичи не раз пытался, и у него даже получалось. Слишком большой, непомерной ценой, но все же. Майки тут же внутренне нахмурился, раздумывая над происходившим, а вот Манджиро просто наслаждался обеспокоенными, но такими родными лицами брата и сестры, отдавая волю своим чувствам и ни о чем пока не беспокоясь.       Беспокойство — дело того, кто все разрушил, а между ними такой только один.       После всех неожиданных для семьи Сано нежностей со стороны Манджиро, тому пришлось все-таки идти в школу, несмотря на то, что никто это особо хорошей идеей не считал. Ему же требовалось убедиться в том, что все происходящее не сон, что они тоже будут здесь, еще живые, здоровые и не знавшие жизни.       У дома непривычно, но весьма ожидаемо его уже ждал Дракен, пинавший камни, чтобы развеять скуку. Рядом с ним оказался и Мицуя: видимо, встретились по дороге, — а остальные либо уже были в школе, либо собирались вновь опоздать. Манджиро усмехнулся, поздоровавшись, и направился в сторону давно позабытого здания. Сам он дороги, конечно, не помнил, но уверенно шел чуть позади Дракена, будто так и надо было. Разговаривали они о многом, но ни о чем особо важном, за что мог бы зацепится слух.       Он скучал по этим в большинстве своем бессмысленным разговорам, спокойствию и благоразумию Кена и Такаши, скучал по временам, когда еще мог просыпаться без кошмаров и радоваться новому дню. Раньше Майки постоянно гнал эти воспоминания куда-то так далеко, как только мог, а Манджиро не мог не вспоминать, перебирать улыбки давних друзей, а после — их могильные плиты.       Такемичи спас многих, но не всех. Винить его в этом глупо, и они даже не собирались. Скорее чувствовали непомерную вину за возложенные на друга — или кого-то больше? — обязательства. Слишком большой груз для обычного человека, который просто хотел спокойной жизни, для того, кого они оба хотели защитить.       Но не смогли.       Они вообще много чего не смогли, облажались по полной, и если Манджиро уже давно смирился с этим, то Майки не мог простить ни себя, ни других.       Подойдя к школьным воротам, они встретили остальных, и взгляд невольно зацепился за Казутора. Такой же мальчишка, для которого свастоны стали семьей, надеждой на что-то получше того, что уготовила ему жизнь. Он многое натворил, убил двух дорогих им людям, но, пусть Такемичи и не знал, Майки помнил. Помнил, как в одном из будущих сломался и стал ломать других — прямо как Казутора, — а потому отчасти стал понимать его и ненавидеть уже не мог, впрочем, простить — тоже. Это скорее была горечь, потому что прошлое не вернуть.       По крайней мере, так он думал раньше.       А сейчас… Сейчас он принял эстафету от своего Бессмертного Героя и собирался спасти всех.       Майки больше не хотел решать все в одиночку, а Манджиро надоело прятаться за Непобедимым и тихо скулить молитвы, хотя ни одной он не знал. Они были одним человеком, думали и любили одинаково. Разделяться изначально было неправильно.       Вместе — вот как полагалось делать с самого начала.       Доверие — вот чего ему не хватало для защиты близких.       Ханагаки Такемичи — вот кто спас его.

Теперь очередь Сано Манджиро.