My little dove

Неудивительно, что Ранбу, как правило, не склонен к защите и тактильности. Он застенчив и сдержан, тих и собран, предпочитая держаться как можно дальше от любого рода конфликтов или крупных, политических дел, которые, вероятнее всего, так или иначе вовлекли бы его в ту или иную ситуацию. Подросток не забывает напоминать себе, что большую часть времени он должен держаться подальше от многого, если не от всего вовсе. Он не любит разногласия. Он не любит спорить. По правде говоря, он в принципе не очень любит людей. Люди шумные. Громкие и наглые, буйные и раздражающие. Они лезут ему в лицо и тычут пальцами во все стороны. Они выплевывают слова, полные яда и неумолимой ярости, заставляя Ранбу вздрагивать под их пронзительным взглядом. Люди грубые. Люди плохие. Люди бессердечны и жестоки. Иногда Ранбу кажется, что люди даже немного злы. Конечно, в каждом есть долька зла, независимо от того, насколько милыми и дружелюбными они могут себя показать. Это просто человеческая природа, не так ли? И Господь Всевышний знает, что человеческую природу не изменить – не тогда, когда некоторые зашли слишком далеко, чтобы отвернуться от безнравственного и греховного. Поэтому, в качестве (столь необходимой) предосторожности, Ранбу не слишком часто проводит время с другими. В наши дни, тем более. Он держится подальше от бывших жителей Л’менбурга, или, правильнее сказать, тех, кто остался в живых после Л’менбурга. Он искусно игнорирует просьбы Фанди о встрече, отмахивается от попыток Ники наладить разваливающуюся дружбу; он даже отворачивается от отчаянных просьб Сапнапа о помощи в восстановление и борьбе с повреждениями. Теперь у Ранбу есть Сноучестер. У него есть Таббо, Техно и Фил. У него есть Арктическая Империя и Майкл, этого достаточно. Этого более чем достаточно. По крайней мере, на какое-то время. Все, что потребовалось – это убийство, чудо, и древние писания из пыльной, хрупкой книги возрождения, чтобы мир Ранбу дал сбой, скрежетал, останавливаясь. Где-то, каким-то образом, совершенно неожиданно и случайно, ТоммиИннит – имеющий десятки жен, любимиц женщин, опасный-Иннит – стал новым исключением из кропотливых, выстроенных правил Ранбу. — Я рядом, Томми. Ты в порядке. У тебя все хорошо. Ранбу не знает, как он оказался в таком положении: длинная рука надежно обхватила хрупкую талию Томми, едва удерживая хромающего подростка на ногах, пока они вместе спотыкались, идя по пути Прайма. Древесина скрипит под их весом, напоминающие им о том, насколько она стара. Старший вздыхает. Он все еще не понимает, как и зачем он тут оказался, или почему Томми охотно позволяет Ранбу держать его так близко (или, в первую очередь, почему Ранбу вообще так комфортно рядом с ним), но гибрид не хочет рисковать, спрашивая об этом сейчас. В основном ради Томми. Двухцветный подросток не был уверен, насколько Томми будет комфортно и приятно отвечать на такие прощупывающие, наводящие вопросы. Или сможет ли он когда-нибудь задать их вовсе – в конце концов, травмирующее событие может испортить кому-то жизнь на долгое, долгое время. — Не надо опекать меня. – горько пробормотал Томми, очередная запинка чуть не унесла его прямиком на землю. Блондин все шатался, и не мог стоять ровно, спотыкаясь каждые несколько секунд, будто напрочь забыл, как ходить. Он был похож на новорожденного олененка, едва держащегося на узловатых коленях и слабых лодыжках. Часть Ранбу, крошечная, непорядочная часть Ранбу, отчаянно хотела назвать Томми “Бэмби”. Хотя, вероятнее всего, это не лучшая идея. (Если только Ранбу не захотел оказаться на земле со сломанным носом и задетым эго.) — Я не опекаю тебя. Скорее, пытаюсь поддержать. — Ну, это нихуя не работает, здоровяк. – в голосе Томми слышится раздражение. — Да неужели? Кажется, ты чувствуешь себя лучше после мотивированных подбадриваний. Нос Томми сморщился, блёклые, тусклые глаза блеснули, став чем-то похожим на поразительную голубизну, которая была в его взгляде за несколько дней до того, как он отправился в тюрьму. Его это позабавило – это было очевидно, поскольку он нашел некий юмор в пропитанных сарказмом словах Ранбу, даже несмотря на их неловкую ситуацию. Ранбу крепко ухватился за этот момент, не желая отпускать. Томми же, напротив, попытался отмахнутся от этого почти сразу же. — Это тоже не помогает, Ранбуб. Вообще нет. — Хм? – Ранбу моргнул, и осторожно приобнял Томми. — Почему нет? Очередная тишина накрыла их на секунду или две, давя на их уязвимые, открытые эмоции, окутывая их шатающиеся тела. Это продолжалось недолго, словно долгожданный перерыв во времени и пространстве, прежде чем кто-то заговорил, чтобы снова вернуться в реальность. Неудивительно, что именно Томми нарушил тишину. —…Потому-что у тебя нет помпонов. Последовала мгновенная реакция. Ранбу разразился неконтролируемым, громким смехом, в уголках его сощуренных глаз выступили слезы, а губы растянулись в ослепительной улыбке. Все его тело сотрясалось от судорожного смеха. Помпоны. Помпоны. Это определенно в стиле Томми, такие знакомые вещи со стороны светловолосого подростка, Ранбу практически обожал это. На мгновение показалось, что нынешний Томми исчез – Томми, который остается худым и хрупким, словно стекло; тот Томми, у которого синяки в форме отпечатков пальцев на шее и лице, а на груди практически вытатуирован отпечаток ботинка; тот Томми, который боялся кромешной темноты и монстров в масках под своей кроватью. Здесь же был другой Томми. Настоящий Томми. Томми с ослепляющей улыбкой, способной озарить целую нацию и всех ее жителей; Томми с колким языком и восхищающим остроумием, которое не уступало Уилбуру; тот Томми, который радостно носился и кричал о «Сэм Нуке» и его новом, расцветающем отеле любому, кто хотел слушать (или тем, кто не хотел.) Это был Томми, которого они потеряли в тот момент, когда он ступил внутрь тюрьмы, в вольер со зверем, только для того, чтобы вернуть пустую оболочку своего прежнего “я”. Ранбу смахнул слезу несдержанного смеха. (Даже шипящая, острая боль не могла отвлечь его от этого невероятного, незабываемого момента.) — Томми…- — Нет! Прекрати, блять, смеяться надо мной! – Томми драматично взмахивал трясущимися руками, по-прежнему сидя в полу-объятьях Ранбу; однако он изо всех сил старался выглядеть устрашающе, насколько это вообще возможно в его подорванном состоянии. (Ранбу подумал, что это звучит еще забавнее и, возможно, немного обнадеживающе.) — Я не смеюсь над тобой! – отвечает гибрид, продолжая хихикать, — Я смеюсь… с тобой? Правдоподобная ложь, может сработает? — Нет, ты врешь! Хватит пиздеть! Ну или нет. — Да ладно тебе! Это было смешно! – запротестовал Ранбу, — Типо… серьезно, Томми, помпоны? Помпоны? — Это то, что используют чирлидеры, понятно!? Ранбу провел рукой по своей двухцветным волосам, изо всех сил стараясь не впасть в очередной приступ истерики. Он покачал головой. — Ты смешон, Томми. Такой забавный, чувак- — Ты смешон, Том. Смешон? Забавен!? — Ранбу? Томми слегка повернул голову, нахмурил брови, руки отчаянно тряслись по его вздымающимся бокам. Внешний мир исчез – сияющее голубое небо, полное надежд и пышных облаков, начало окрашиваться в темно-фиолетовый цвет, в округе появлялись знакомые трещины, похожие на ряды обсидиановых блоков. Некоторые плачут, некоторые нет. Обсидиан. — Ох, Томми. Ты просто смешон. Взгляд подростка метнулся вверх, лазурные океаны и приливные волны наполнились до краев зарождающийся растерянностью. Он тяжело сглотнул, во рту вдруг стало слишком сухо, и язык остался неподвижным в безводном пространстве. — Книга возрождения реальна. Зачем мне лгать о чем-то таком важном? У меня нет причин для этого. Сердце Томми билось все быстрее и быстрее, ударяясь о грудную клетку, посылая ей новые волны ноющей боли. Он понятия не имел, что происходит. Где был Ранбу? Где был путь Прайма? Где был Сэм? Почему все так потемнело? — Ты солгал, чтобы спасти собственную шкуру. Слова слетели с кровоточащих губ Томми прежде, чем он смог остановить себя, звук его голоса показался чужим и далеким, хотя блондин знал, что это определенно сказал он. — Книги возрождения не существует. Шлатт мертв. Его больше нет. Погребен. Шесть футов под землей, и он не вернется- Мозолистая рука метнулась вперед, обхватывая тонкое горло Томми, зазубренные ногти впились в бледную плоть. Подросток испустил дрожащий вздох, глаза широко раскрылись, губы посинели. Его слова явно вызвали злобную реакцию. — Да неужели? Томми ловит себя на том, что кивает, хотя и не знает почему. Кровь стекает по его шее, скапливается вокруг разорванного воротника рубашки и смешивается с уже размазанной по ней запекшийся жидкостью. Томми чувствует удары еще до того, как они приземляются; он чувствует их на и без того избитом теле – помнит о том, как его жизнь была безжалостно отнята слишком рано. Он не хочет проходить через это снова. Действительно не хочет. Но в последнее время он никогда не получает того, о чем желает. Садистский оскал отразился на открытом лице Дрима, светлые пряди закрывали его изуродованные черты лица, пока он смотрел на Томми. — Почему бы тебе тогда не пойти и встретиться с ним? Томми может лишь кричать, когда на него обваливаются чудовищные воспоминания вызванное посттравматическим расстройством, воспоминания о его мучительной смерти. Он может только кричать, когда его последнюю, каноническую жизнь отрывают от него. Снова и снова, снова и снова. Ранбу может лишь сидеть и прижимать Томми к груди, пока подросток бился в припадке. Дрожащий блондин прижимался к крепкому – хотя и долговязому – телу Эндермена. Он не может сделать чего-то другого, не может узнать причину или помочь младшему подростку, пока тот страдал от навязчивых, мучительных воспоминаний - воспоминаний, о которых Ранбу даже не может вообразить, насколько они ужасны. А они определенно ужасны. Его хвост свободно обвился вокруг талии Томми, таким образом защищая младшего, сам Эндермен не может толком это объяснить. Ранбу не знал, почему он так стремился помочь блондину; помочь пережить ему приступы паники и стрессового расстройства, даже после грубых слов о его платонических отношениях с Таббо, которые Томми бросал в его адрес. Большинство людей на месте Ранбу, ненавидели бы Томми. Они бы пренебрегали им, глумились над ним за то, какой он есть, презирали за его действия. Но Ранбу не может. Он не видит мерзкого, язвительного человека с ужасной нравственностью и эгоистичной личностью. Он не видит того, кто способен лишь забирать, не давая ничего взамен, кроме боли и мучений – кроме разрушения и ярости. Он видит просто Томми. Молодого, травмированного Томми. Рыдающую, кричащую жертву, которая пережила так много, не получив ни награды, ни помощи. Ранбу увидел того, кто заслуживал гораздо большего. Вздох. Гибрид зарылся лицом в спутанные пряди вьющихся волос, позволяя своим кончикам пальцев вырисовывать круги на боках дрожащего подростка. Он не мог видеть то, что видел Томми – в какой бы водоворот воспоминаний его не затянуло, он точно знал, это что-то плохое. Поэтому Ранбу продолжал сидеть и обнимать его. Даже если это было нарушением его собственных правил, даже если это шло вразрез с его первоначальным планом держаться подальше от главной драмы сервера, оставаясь в своей скромной обители со своими питомцами и фермами сахарного тростника, это не имело значения. Ранбу выбрал бы гарантированную безопасность и защиту Томми. (Даже если Ранбу до сих пор не знал, почему.)