Аффирмации

      Когда на покусанных губах оседает холодный воздух, не по-летнему свежий, когда на плечи натянута пыльная толстовка, выуженная из-под кровати, а мелко дрожащие пальцы уже скользят по строкам плейлиста «sad songs to cry to», оказывается, все не так хорошо, как хотелось бы. Грусть и проблемы не романтизированы, не преувеличены. Они, к сожалению, самые настоящие. Буквально осязаемые. Август подходит к концу, давая пройти грустному сентябрю и занять его место. Уже льют дожди. Влажные скамейки препятствуют тому, чтобы на них садились, предпочитая мокнуть в одиночестве. Грустный инди-рок заглушает каждый шаг, разговоры редких полуночников и даже, казалось, слишком громкие пустые мысли. Мыслей в этой голове не мало. Но ни одной не слышно, когда спрашиваешь себя, откуда эта тоска, эта меланхолия, острая грусть, режущая грудную клетку насквозь. Ни одного ответа. Невыносимо.       По-бунтарски игнорируя все запреты, шмыгающий носом брюнет перешагивает очередную блестящую от недавнего дождя скамейку, ступая на зеленый влажный газон. Не поднимая головы, он внимательно наблюдает за каждым своим медленным шагом, словно он был стратегически продуман. Либо он лишь хочет убедиться, что его не зашнурованные кеды впитали все дождливые капли.       Конкретный маршрут не задан. В этом городе, кажется, закрыты все пути. В этой стране, на этом континенте деться некуда. От песен остался лишь мелодичный звук, ноги, выбравшие путь сами, привели к пустой набережной, освещенной редкими фонарями. Здесь легче дышать. Сделав музыку громче, юноша делает остановку у самой кромки воды, играющей фонарными бликами. Спасительные пять глубоких вдохов и выдохов расслабляют сжатые кулаки и скулы, помогают расслабить плечи. Закрыть глаза. Представить закат. Под темной полосой горизонта подсолнечным полем расцветает море. Вокруг тихо. Ни души. Зацелованные теплым ветром саднящие ранки на ладонях больше не болят. Душащий ком в горле растаял, позволяя дышать полной грудью. Вдох-выдох. Снова вдох. И на душе так легко-легко... Осталось расправить крылья и полететь. Вперед, против ветра, путающегося в темных кудрях и цепляющегося за ладони. Слишком ощутимо... Теплый поток буквально можно ощутить физически. Приоткрыв тяжелые веки, брюнет, все еще мысленно купающийся в подсолнухах, не сразу улавливает взглядом темную фигуру рядом, точно так же ловящую ветер распростертыми объятиями. Вокруг темно, но солнце все еще светит. Улыбка на незнакомом лице кажется ярче всех звезд. А в голове шумит море, разбивающее волны о белые скалы. Теплое касание чужой ладони неожиданно кажется болезненным ударом тока, отрезвляющим, рушащим закатное небо и сжигающим все подсолнухи. Юноша испуганно ежится, прижимая обожженную ладонь к бешено бьющемуся сердцу. А ветер все еще теплый, продолжает успокаивать и целовать горячие щеки. Силуэт напротив приобретает четкие очертания. Незнакомец невозмутимо опускает руки, пряча те в карманы черных штанов. Чужие карие глаза кажутся необъяснимо родными.       «Испугался?», читает юноша по улыбающимся губам, внимательно изучая аккуратные черты чужого лица. Он понимает, что все это время даже не дышал, и делает глубокий вдох слишком резко, отчего в легких больно покалывает.       — Даже так? Сильно? — слышится ласковый голос через густую пелену. Незнакомец снова протягивает руку, касаясь чужой щеки. Теплые чуть шершавые пальцы убирают с густых ресниц неожиданно выступившую, то ли от испуга, то ли от чего-то еще, влагу.       — Прости меня, — шепчет парень напротив, одаривая виноватым взглядом. Брюнет долго не может прийти в себя. Он не осознает, где находится, не осознает, как нелепо выглядит сейчас, хлопая мокрыми ресницами, не в состоянии отвести взгляд. Не в состоянии снова сделать вдох.       — Испугался, — наконец отвечает юноша через целое мгновение, стыдливо опуская голову. Понимание накатывает неожиданно. Так позорно разрыдаться перед незнакомым мужчиной — совсем не в его стиле. Упасть от испуга в обморок было бы менее странно.       — Все хорошо. Ну, или будет хорошо, верно? — с подбадривающими нотками в голосе произнес незнакомец.       Верно. Все будет хорошо. Чужой бархатный голос снова и снова звучит в голове. А на фоне и правда плещется море.       — Чонгук, — все с той же яркой улыбкой произносит парень, протягивая руку для пожатия.       — Тэхён, — слишком тихо произносит юноша, снова заглядывая в цветущие подсолнухами глаза и неловко пожимая протянутую ладонь.       Улыбка на чужом лице, кажется, заразная: иного объяснения тому, почему испуганный брюнет вдруг заулыбался, просто нет. Хотя уже не страшно. На смену страху пришел детский интерес с целым чемоданом глупых и не очень вопросов.       Тэхён не может понять, как Чонгук оказался рядом. Таких обреченных на тоску безумцев, как он, гуляющих за час до рассвета, рядом точно не было. Парень и вовсе казался неземным — такой улыбки Тэхён не встречал ни разу в жизни. Она тоже была странная. Слишком солнечная, вроде бы настоящая, заражающая своими лучами других. Тэхён не умеет улыбаться так же. Его улыбка больше похожа на нарисованный без линейки натянутый прямоугольник в тетради какого-то школьника.       Чонгук странный. Устав от тишины, он решает отдохнуть прямо на стоптанной мокрой траве. Садится по-турецки под шокированный взгляд Тэхёна, игнорируя и сырость, и холод, будто это не промерзшая земля, а нагретый солнцем белый песок. Его разговоры — тоже странные. Кого на самом деле любил Маленький Принц? Розу или Лиса? Чонгук верит, что сердце Принца принадлежало Лису. Иначе зачем его было приручать? Это же раз и навсегда. Бесполезные и скучные научные факты тоже никому не нужны, но парень с детским интересом продолжает рассказывать о поющих горбатых китах и волках-одиночках. А вы знали, зачем птицы тащат окурки в свои гнезда?       — Табак отпугивает паразитов. Знаешь? — заканчивает мысль Чонгук, крутя пальцами мятую пачку сигарет. — Удивительно, что какие-то там птицы умнее людей, правда?       И снова эта странная улыбка. И ночь эта странная, пославшая зачем-то этого пришельца. Тэхён его не слушает. Слышит отрывки фраз, изредка кивает, рассматривая грязные шнурки на промокших кедах. Кончики замерзших пальцев покалывает, но их негде согреть, да и пошевелиться страшно. Ситуация кажется Тэхёну сюрреалистичной: в книгах пишут, что от таких странных незнакомцев, появляющихся из ниоткуда, не стоит ожидать ничего хорошего. Но Тэхён чего-то ждет.       — Еще немного, и мой затылок задымится, не думаешь? — с усмешкой больше утверждает, чем спрашивает, Чонгук, переведя взгляд на лицо брюнета.       И правда. В глазах Тэхёна окружающий фон давно размылся. Остался только странный парень в черной толстовке, устроивший неожиданный экскурс в мир литературы и зоологии. Сочетать не сочетаемое — его специализация. У них с Тэхёном почти одинаковые прически. Только, кажется, у Чонгука волосы немного длиннее. Под темными прядями сверкают несколько серебряных сережек, ударяющихся друг об друга с характерным звоном. Кажется, Чонгук чуть шире в плечах. Или даже не чуть, так как слово «фитнес» у Тэхёна находится в черном списке. А смотреть на эту широкую, чуть сгорбленную спину приятно. На всего Чонгука смотреть приятно, словно он редчайшее восьмое чудо света. Страшно даже моргать. Вдруг исчезнет?       — Ты странный, — неожиданно доносится до ушей Тэхёна.       — Что?       — Сядешь со мной, спрашиваю?       Разумеется, Тэхён не хотел бы простудиться, ведь он и так на голову болен. Только вот протянутая снизу ладонь... Ее почему-то сильно хотелось коснуться. Ситуация безвыходная. Сжав чужие пальцы, Тэхён опускается на траву рядом с довольно улыбающимся парнем. Ощущения не самые приятные, но их сглаживает большая ладонь, сжимающая длинные тэхёновы пальцы. А Тэхён слишком откровенен во взглядах, что не ускользает от Чонгука. Да и сложно не заметить, когда тебя без пауз изучают глазами. Улыбаясь, Чонгук разрывает касание рук под разочарованный взгляд брюнета, только чтобы выудить из пачки последнюю помятую сигарету. Вовсе не чтобы закурить.       — Ты куришь? — спрашивает Чонгук, получая в ответ отрицательное мотание головой, — и не пробовал?       — Я и без этого умру, — бурчит Тэхён куда-то в свои колени.       На самом деле, пробовал. И не единожды. Но то было в поздние школьные годы, когда бушевали гормоны, когда модно было быть не очень послушным, когда были друзья, а в наушниках не звучали заунывные мелодии. Когда был человек, который очень нравился и чьи привычки Тэхён невольно желал перенять.       — В этом и проблема! Не думаешь, что в этой жизни существует все это, чтобы пробовать? Не понравится — да и черт с ним. Зато пара очков к шкале опыта, м?       Тэхён наконец-то решается отлепить щеки от колен и посмотреть на парня, который, не заботясь о том, что нарушает чье-то личное пространство, пытается заглянуть в чужое лицо и поймать взгляд, спрятанный за кудрявой челкой. Снова улыбается, касается взглядом лица, родинки на самом кончике носа, смотрит в полные неуверенности шоколадные глаза своими почти черными, как поверхность воды с лунным отражением. В этом взгляде есть что-то до дрожи, до боли, до мурашек знакомое. А Тэхён смотрит в ответ на родинку под чужими губами, зажимающими влажный рыжий фильтр.       — Как ты тут...оказался? — задает наконец-то Тэхён вопрос, который интересовал его все это время. Только сейчас ответ уже не так важен. Самое главное, что оказался.       — Я всегда был здесь, Тэхён, — ласково отвечает Чонгук, вынимая изо рта влажную сигарету и принимаясь заинтересованно крутить ту в руках. — Ты сам пришел ко мне. И я забрал твое одиночество. Тебе ведь оно ни к чему?       Вопрос звучал риторически. По спине Тэхёна вдруг пробегают мурашки от мысли, что кто-то мог прочесть его мысли. Сокровеннее у него ничего не осталось. А самая громкая мысль кричала именно об одиночестве. Глаза Чонгука смотрят слишком глубоко и видят слишком много. Опустив голову, Тэхён принимается рассматривать то, до чего его взгляд еще не дошел — чужие руки. Закатанные по локоть черные рукава открывали вид на обвитые венами руки, покрытые редкими царапинами, любовно оставленными кошачьими когтями. Пальцами левой руки парень продолжал мучить несчастную сигарету, готовую переломиться в любой момент. На пальцах правой блестели два широких кольца из черного металла, сливающихся с татуировками, конец которых был явно где-то выше локтя. На запястье — красная нить, как у Тэхёна на левой, завязанная на удачу.       — Почему на правой? — несмело интересуется юноша, демонстрируя свою руку с точно таким же талисманом. Улыбнувшись, Чонгук протянул свою руку, соприкасаясь своим запястьем с чужим для сравнения.       — Потому что, если мы возьмемся за руки, моя нить будет продолжением твоей.       От сказанной Чонгуком фразы щеки Тэхёна наливаются несвойственным его бледной коже румянцем. Зачем говорить такие смущающие вещи? Ответ на вопрос брюнет решается найти в глубине чужих глаз. Те искрятся хитрым блеском, но не видно и капли шутки. В них плещется необъятная нежность и забота, что Тэхён видел прежде лишь в глазах матери. А на самом их дне, кажется, на секунду показалось тэхёново одиночество. И правда забрал.       — Можно? — не прерывая зрительный контакт спрашивает Тэхён, облизнув пересохшие губы.       «Можно что?» — хотелось бы спросить Чонгуку, но вопрос остается не озвученным и потерянным среди сотен других, ответы на которые он и так знал.       — Твои кольца, — смущенно уточняет Тэхён, больно прикусывая нижнюю губу. Собственная необдуманная просьба вдруг кажется неуместной и стыдной. Но в следующую секунду он наблюдает за тем, как Чонгук без возражений снимает оба кольца и протягивает их в широкой раскрытой ладони. Тэхёну они оказываются на удивление велики.       — Подожди, — нахмурившись проговаривает Чонгук, сосредоточенно одевая свои кольца на большой и указательный тэхёновы пальцы, — так-то лучше. Любуйся.       И Тэхён любуется, невольно сравнивая свою и чужую руки, удивляясь разнице. Он бы ее никогда не заметил, если бы не эти кольца. То, что на указательном, сидит чуть свободнее, и Тэхён снимает его, чтобы рассмотреть поближе. Внутри кольцо серебряное, блестящее, с еле различимой гравировкой, стертой временем. Увы, расшифровать было невозможно. Рассматривание прервал Чонгук, внезапно просовывая свой безымянный палец в кольцо. И лишь улыбается своей широкой солнечной улыбкой в ответ на вопросительный тэхёнов взгляд. Вот так, будучи знакомы каких-то полчаса, уже научились общаться без слов. Уже имеют одинаковые кольца, уже связаны одной нитью.       — Можно? — повторяется тот же вопрос, только теперь со стороны Чонгука. Тэхён же молчит, зная, что у вопроса есть продолжение.       — Взять тебя за руку, — озвучивает Чонгук, раскрывая ладонь. И Тэхён наконец соединяет красные нити. Внутри будто вдруг зажегся маленький костер. Своя ладонь в чужой выглядит необъяснимо правильно, согревается, перенимая тепло. Пальцы невольно оглаживают начерченные судьбой полосы, внимательнее проходясь по линии жизни, прерванной посередине. Еле касаясь, Тэхён ведет выше, поправляя талисман, обводя сплетенные узоры черной краски, пока не ощущает замаскированные рисунками неровности кожи. Выше их еще больше. Объемные полосы, между которыми нет и сантиметра расстояния, заходящие друг на друга, рассекающие кожу вдоль и поперек. Осознание больно бьет по вискам, заставляя Тэхёна широко распахнуть глаза с безмолвным вопросом во взгляде. Словно слепой, читая пальцами шрамы как шрифт Брайля, он наконец-то понимает, что именно ему знакомо в чужом взгляде. Родная тоска, меланхолия, острая грусть, режущая грудную клетку насквозь. Это все принадлежит Тэхёну.       Брюнет упустил момент, когда с чужого лица пропала улыбка. Чонгук выпускает тяжелый долгий вздох, сжав чужую ладонь, а Тэхён сам переплетает свои пальцы с чужими. Сердце в груди бьется через раз, не может сделать выбор — продолжить или остановиться. Слишком много хочется сказать, но в то же время говорить нечего. Тэхён вмиг теряется в потоке мыслей, пытается заглушить шум в ушах, мотая вниз опущенной головой. Невыносимо.       Кудрявой макушки вдруг касается горячая ладонь, успокаивающе гладит, ласково ерошит непослушные волосы. Иногда хочется иметь способность влезать в чужое сознание, чтобы избавить человека от лишних мыслей. Может, даже забрать их себе. Чонгук снова вздыхает, кусает сухие губы и чувствует, как к горлу подступает паника из-за страх снова увидеть слезы в тепло-карих глазах. Придвинувшись ближе, он притягивает тяжело дышащего брюнета к груди, утыкаясь носом в его волосы. Почему-то он был уверен, что это должно помочь. Тэхён успокаивается, слушая биение чужого сердца, Чонгук — вдыхая знакомый запах шампуня. Все и должно быть именно так.       — Каждый справляется с болью по-своему, Тэхён, — шепчет Чонгук в чужую макушку, — кто-то предпочитает ждать, когда само пройдет. Кто-то идет к доктору, пьет лекарства. Но не всю боль можно вылечить. Кто-то безнадежен.       — Почему? Ведь если постараться...       — ...если постараться, то можешь сделать хуже. Совсем плохо.       В повисшей на минуту тишине слышно слишком много. Кто-то зовет на помощь, кто-то молит разрешить помочь. Слышно отчаянное «не пытайся» и безнадежное «я не могу».       — Но только не ты, Тэхён, — вмиг потеплевшим голосом произнес Чонгук, — ты со всем справишься, что бы тебя не тревожило. Верь мне! Веришь?       И хочется верить, хочется воспринять как факт, отпечатать на сердце, в голове, на коже и под ней, но слова больше не работают. Внутри проснулось что-то, что так давно хотело наружу, и теперь гложет душу изнутри, пытаясь прогрызть в груди сквозную дыру.       — Не молчи, скажи мне, — звучит отчаянно и грубее, чем хотелось бы, — пожалуйста, повтори то, что я сказал. Ты мне веришь?       — Я со всем справлюсь, — а голос дрожит от неуверенности. Тэхён вот-вот снова позорно расплачется.       — Ты мне веришь? — не унимается Чонгук, обхватив похолодевшими ладонями чужие щеки.       — Верю.       Пустая ложь, не больше, не меньше. Плохой поступок, Тэхёну совестно, но он, кажется, готов сделать все, чтобы вновь увидеть солнце в чужом лице, чтобы вновь расцвели подсолнухи, и чтобы вместо мыслей шумело море.       Оставшиеся до рассвета полчаса проходят в глухой тишине. Не слышно даже дыхания. Лишь тихо-тихо шепотом бьется сердце под ладонью. Лежа на высохшей траве, Чонгук наблюдает за тем, как медленно светлеет предрассветное небо. На душе приятная физическая тяжесть, прижимающаяся крепче к груди. Тэхёну хочется согреться и хочется согреть. В благодарность Чонгук гладит чужие волосы, оставляет на макушке легкий поцелуй и крепче сжимает чужую руку, чтобы совсем скоро навсегда отпустить.       — Пообещаешь мне кое-что? — тихо спрашивает Чонгук, возвращая себе сидячее положение, но все так же крепко обнимая юношу. Карие глаза ловят взгляд родных черных омутов, заинтересованно ожидая ответ на вопрос.       — Обещай мне, что все будет хорошо, — почти шепчет Чонгук, прижавшись губами к костяшкам чужой руки, — обещай, что будешь сильным.       — А что, если нет сил?       — Я отдам тебе свои взамен на то, что забрал у тебя. Только обещай.       И будто в доказательство этих слов черные глаза вдруг стали мутными, в мгновение погасли, а солнечная улыбка сменилась на фальшивое ее подобие.       Хочется выкрикнуть отчаянное «не могу», ударить чужую грудь, уткнуться в изгиб шеи и дать волю слезам, но и этого Тэхён сделать не может.       — Можно? — снова просит брюнет, умоляюще заглядывая в потухшие глаза.       Чонгук не видит смысла ждать продолжения вопроса, разрешает, самостоятельно прижимаясь к чужим мягким губам своими. Медленный поцелуй, тягучий как патока и соленый как море. Тэхён больше не стесняясь плачет, отдается до последней капли, сминает чужие губы, впивается ногтями в шею, чтобы оставить новые шрамы, но с другой историей. Чонгук обнимает так крепко, что слышно, как похрустывают позвонки. Это тело, дрожащее в его руках, имеет наивысший приоритет. Оно важнее кислорода, из-за отсутствия которого в легких уже начинает кружиться голова. Ну и пусть.       — Обещаю, — слышится в поцелуе повторяющееся несколько раз то четко, то невнятно, снова и снова, как мантра для самовнушения.       — Обещай, что все будет хорошо.       — Обещаю, — сказано на последнем дыхании.       — Скажи еще раз, — умоляет Чонгук, зажмурив глаза и прижавшись губами к горячему лбу Тэхёна. А тот молчит, пытается пересилить себя, убедить смириться, умоляет поступить правильно. — Ну же... Ты же такой молодец, Тэхён. У тебя ведь всегда все получалось, и сейчас получится. Посмотри на меня. Позволь мне увидеть твое лицо. Ты знаешь, что красивее тебя людей не существует? Веришь? Я бы никогда не стал врать тебе. Я и так через чур грешен. Я даже не имею права касаться тебя, но, прости, соблазн слишком велик. Гореть мне в Аду...       Вездесущий горячий шепот проникает даже под кожу, течет по венам с кровью к сердцу, и дальше, достигая каждого даже самого пыльного уголка сознания. Он слишком убедителен, приказывает верить и соглашаться с каждым словом.       — Все будет хорошо, — вымученно и невнятно вырывается из покусанных тэхёновых губ. Он согласен. Теперь он пообещал.       Тэхён плачет, а Чонгук ласково укачивает его в своих руках, успокаивающе похлопывая по плечу. Первые рассветные лучи окунаются в воду, падают на траву и лицо, светящееся грустной улыбкой. Где-то недалеко шумит море, окрашивающееся в солнце, теплый ветер разносит соль по цветущим желтым полям, а Тэхён, ласково убаюканный объятиями, повторяет одними губами тихо сказанное кем-то «Я буду тебя ждать».       А проснувшись, он обязательно скажет себе вслух «Все будет хорошо».