25-ый День Рождения!

Парни решили подняться на дальние трибуны, чтобы хоть немного отдохнуть от разговоров и музыки. Пока они сидели и наблюдали за торжеством издалека, Глент вспомнил о своём желании затянуться и, недолго думая, достал из кармана пачку сигарет. – Ничего себе, а я и не знал, что ты куришь, – повернувшись, сказал Влад. – Уже месяца два травлю себя этим, – не поворачивая головы, ответил Глент и ловким движением извлёк две сигареты. В молчаливом предложении он протянул одну из них другу, но тот, помотав головой, отказался. – Спасибо, но я откажусь, уж больно они воняют. И тебе советую завязывать. Глент без раздумий убрал одну сигарету обратно в пачку, а вторую зажал между зубов и поджёг. Пламя, отражаясь в его глазах, на миг осветило лицо, делая черты резче – уставшими и напряжёнными. Дым заполнил лёгкие, обжёг горло, оставив горьковатый привкус, а затем медленно выплыл клубящимися облаками, растворяясь в воздухе. Глент прекрасно понимал, что эта привычка уже перерастает в зависимость и ни к чему хорошему не приведёт. Но в такие моменты головная боль куда-то уходила, будто растворяясь в дыме. – Слушай, Влад… – начал Глент. Тот повернул голову в молчаливом вопросе, и на его лице застыла лёгкая улыбка. "Сказать сейчас", - думал Глент, "Сказать – и всё изменится. Станет ли проще или, наоборот, всё только усугубится?" – Мне нужно тебе кое-что сказать. Только прошу, не перебивай меня. – Он сделал паузу, собираясь с духом. – Последние полгода меня беспокоят головные боли. Поначалу это было лёгкое головокружение, но потом становилось всё хуже. Я начал падать в обмороки, а боль усиливалась… – Глент сглотнул ком в горле, пересилил себя и посмотрел на Влада. – Это не обычная усталость. Это… врачи называют это глиобластомой. Опухоль мозга. Слово «опухоль» повисло в воздухе. Тяжёлое. Безобразное. Улыбка с лица Влада не сошла – она застыла, окаменела, превратилась просто в гримасу, за которой уже нарастал ужас. Глент смотрел, как свет в голубых глазах гаснет, сменяясь пустотой, а затем страхом. В голове Влада творился хаос. Мозг, пытаясь найти ошибку, сбой, лихорадочно прокручивал плёнку назад. Вчера. Неделю назад. Месяц. «Он жаловался на усталость. Я сказал, что это из-за работы. Я не придал значения. Он похудел. Я шутил, что ему пора в спортзал. Он побледнел тогда за обедом. А я спросил, не хочет ли он ещё супу». Каждая упущенная деталь становилась ножом самообвинения. «Как я мог не заметить? Как я мог не заставить его пойти к врачу раньше?» В этих мыслях – отчаянная, детская надежда: если найти тот самый момент, всё можно будет отмотать назад и исправить. И в этот момент отстранённость закончилась. Боль пришла – настоящая, острая, раздирающая. Не за себя. За него. За его страх, за его будущее, за несправедливость мира. И вместе с болью пришла первая, сырая, животная мысль, ещё не облечённая в слова, но уже кричащая внутри: «Нет. Только не это. Только не с ним. Лучше бы я». Он не заметил, как Глент подошёл к нему, сел перед ним на корточки и что-то говорит. – Влад, прошу тебя, скажи хоть что-нибудь!, – в глазах младшего читалось беспокойство и отголоски страха. Придя в себя, Влад смог поднять взгляд и наконец услышать то, что ему пытались донести. – Почему ты молчал?, – первое, что вырвалось у него, – Почему ты не сказал мне, почему продолжал работать, почему?! – сам того не замечая, старший перешёл на крик. – Даже если бы я и сказал, ты никак не смог бы помочь. Врачи слишком поздно обнаружили опухоль. Мне оставалось только ждать. Влад смотрел в карие глаза и не знал, что сказать. Он видел проблему и понимал, что должен думать. Но между восприятием и мыслью зияла пропасть. Сигнал не проходил. Он видел, но не анализировал. Знал, но не понимал. Внутри было пусто. – Я не знаю, что сказать. Мне просто очень, очень жаль, что это происходит... Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что мы пройдём через это вместе, – всё, что смог сказать Влад, прежде чем крепко прижать к себе Глента. Чашейко на мгновение замешкался, но затем так же крепко обнял друга. Всё замерло. Глент слышал, как бьётся сердце Влада – частый перезвон под рёбрами. Пытался подстроить под этот ритм своё – сбитое и глухое. Через минуту они дышали синхронно: грудь поднималась, опадала, снова поднималась. Воздух стал общим. Недосказанность не позволяла Гленту раствориться в этом моменте полностью, но он не собирался рушить это минутное и такое хрупкое умиротворение. – Спасибо за всё. Просидев на трибунах ещё минут десять, парни решили вернуться к гостям. ——— Праздник подошёл к концу, все разъехались. Влад успел протрезветь, поэтому ему пришлось нести на руках пьяную Юлю к машине. Аккуратно уложив её на сиденье, он закрыл дверь и подошёл к багажнику, у которого стоял Глент. – Влад, ты же помнишь об альбоме, который я тебе подарил? – сделав затяжку, произнёс тот. – Конечно. – Я хотел попросить тебя об одолжении. Когда откроешь последнюю страницу… не злись и не принимай поспешных решений, – сказал Глент, затушив сигарету носком кроссовка и подойдя вплотную к Владу. Тот уставился на него, не совсем понимая. Глент наклонился к его лицу, и от него пахнуло бурей – дымом с промокшей улицы и резким, лекарственным духом рома. Взглянув в глаза старшего, Чашейко ждал. Влад опешил, но не отстранился. Это был его выбор. Первое прикосновение губ было обманчиво холодным. Потом прорвалось тепло. Вкус был горьким – сигарет, шампанского, правды, которую так долго не говорили. Это было похоже на выдох после задержки дыхания на пределе. Нежность пришла потом, как шок после боя. Когда губы разомкнулись, а лбы остались прижатыми, они впервые за всё время с нежностью и потрясением посмотрели друг другу в глаза – без масок, без бравады. Постояв так какое-то время, Глент отстранился и, поцеловав удивлённого Влада в щёку, уехал. Приехав домой и уложив спать Юлю, Влад принялся искать среди огромной горы подарков тот самый альбом. Наконец найдя его, он быстро пролистал страницы, замечая, что на каждой фотографии были изображены они с Глентом. Долистав до последней страницы, он обнаружил приклеенный конверт. Аккуратно вскрыв его, он достал оттуда письмо. ——— Дорогой Влад, Пишу тебе эти слова, потому что сказать их в лицо у меня не хватит ни духу, ни сил. А промолчать уже невозможно. Я люблю тебя. Не так, как любят друга или брата. Я люблю тебя тихо и громко, каждое утро и каждый вечер. Люблю твой смех, твоё упрямство, то, как ты хмуришь брови, когда думаешь. Люблю все те обычные моменты, которые для меня стали единственным смыслом. Это чувство живёт во мне давно. Я носил его как самый драгоценный и самый тяжёлый груз, боясь обронить хоть слово, чтобы не разрушить то, что есть между нами. Но теперь я должен разрушить это сам. Я болен. Очень болен. Исход предрешён, и времени осталось совсем немного. Именно поэтому я не имею права сказать тебе: «Будь со мной». Это было бы самым эгоистичным поступком в моей жизни. Я не могу взять твою жизнь, твоё будущее, твою любовь в заложники своего короткого и печального пути. Не могу обречь тебя на роль сиделки и потом – на вечную боль утраты. Поэтому я уезжаю. Пожалуйста, не ищи меня. Не пытайся что-то изменить. Это моё решение, и оно – единственное проявление настоящей любви, на которое я способен. Я хочу, чтобы ты помнил меня здоровым и сильным, а не тем, кем я стану. Прости меня за эту трусость. Прости за молчание. И знай: где бы я ни был, моё последнее дыхание, мой последний удар сердца будет с твоим именем. Я люблю тебя. Твой Глентик) ——— На бумагу упала слеза. Он встал. Подошёл к окну. Не помнил, зачем. Комната плыла, углы стали мягкими и ненадёжными. Взгляд скользил по предметам – книга, кружка, свитер на стуле – но мозг отказывался узнавать их. Он подумал, что должен что-то сделать. Позвонить. Бежать. Кричать. Но его «я» – то, что могло хотеть, решать, чувствовать – осталось на той стороне письма, вместе с Глентом, его любовью и его смертью. Здесь, в этой комнате находилась лишь лёгкая, пустая оболочка, набитая ватой и белым шумом. Самым странным было то, что он мог дышать. Сердце билось. Лёгкие наполнялись воздухом. Механика жизни работала безупречно. Но это была не жизнь. Это была её аккуратная, безмолвная симуляция.