Грейнджер

      Это точно происходило не с ней, потому что с ней точно такого не могло случиться, но в какой-то момент оказалось, что администратор-воспитатель совершенно не шутит, и тогда у девочки началась истерика. Однако ее никто не стал успокаивать, а просто привели, всю в слезах, в Большой зал, где собралась вся школа. Столы были убраны к стенам, а посередине стояло… стояло… что-то похожее на высокий табурет с ремешками, и лежала она… Виденная только в школе ротанговая трость. Тонкая для трости, но толстая для розги.       Розги, правда, Гермиона видела только один раз, и то в музее, хотя знала, что мальчиков наказывают до сих пор. Ей очень нравилось подставлять мальчиков под наказания, и вот теперь это страшное орудие грозило ей. Тихо пискнув, девочка уплыла в спасительный обморок, из которого, впрочем, ее достаточно быстро вывел едкий запах нашатырного спирта. Поняв, что спасения нет, Гермиона задрожала.       — Здравствуй, доченька, как ты сегодня? Доктор сказал, что он увидел положительную динамику. Мы очень надеемся…       Родной мамочкин голос доносится будто бы сквозь стекло, но Гермиона сейчас не может на нем сосредоточиться, ведь она сейчас жутко боится наказания…        — Вам надлежит снять с себя всю одежду и лечь животом на станок. Каждая попытка сопротивления или возражение усиливают наказание. За крик во время процедуры, на первый раз, наказания не последует.       — Добавим ноотропов и слегка изменим режим кормления. Возможно, нам удастся растормозить процессы организма.       Гермиона совершенно не понимала, о чем говорит этот голос. Он был совершенно лишним, ведь сейчас ей надо будет раздеться перед всеми. А мальчики уже предвкушают, вон какие масляные взгляды, буквально ощупывающие ее.       Привыкшая к тому, что взрослые всегда правы, девочка немедленно исполнила то, что от нее требовалось, еще не осознавая, что делает, и лишь когда дошла до белья, замерла, с ужасом в глазах глядя на воспитателя. Тот кивнул и улыбнулся ей, явно желая подбодрить. А может, ей это только показалось, потому что все происходило не с ней. С ней же такого не может произойти, правда?       — …Можно сказать, что наблюдается некоторая положительная динамика, вот посмотрите, коллеги…       Какая такая динамика? Ведь сейчас она предстанет совершенно обнаженной. Вот уже пальчики коснулись резинки трусиков, и сладко заныло в животе.       Решив, что ей стыдиться нечего, девочка сняла трусики и спокойно, как казалось, шагнула к высокому табурету, называемому станком. Это мог быть интересный опыт. Особенно учитывая, что это точно сон и происходит не с ней. Мальчики в школе выглядели заплаканными после порки, неужели это так больно?       — Вполне положительная динамика, мозг активно работает, можно даже сказать, что девочка испытывает страх, хотел бы я знать…       Конечно, Гермионе страшно! Она совсем голенькая, ничем не прикрытая, ей холодно!       Улегшись животом на станок, она позволила пристегнуть руки и ноги ремешками, задавив поднимающуюся панику. Взрослые всегда правы, они не могут сделать ничего, что ей повредит. Она должна всегда слушать то, что говорят взрослые.       — … Почему же нет динамики движения? По всем признакам, должна быть, а ее нет… Возможно, надо попробовать вот это новое средство, но оно очень дорогое, смогут ли ее родители?       Какая динамика? Какое движение? Она же крепко привязана к странному предмету, называемому «станок», и вот уже сейчас… уже вот…       Тонкий свист отвлек девочку от размышлений, и жгучая боль ожгла ягодицы. От неожиданности девочка вскрикнула, с удивлением прислушиваясь к новым для себя ощущениям. Удары следовали один за другим, и боль расцветала в теле новыми ощущениями. Пожалуй, эта боль даже могла понравиться, ведь она была подарком от взрослого, который всегда прав, ведь так? Значит, ее нужно принимать с удовольствием и улыбкой. Только очень трудно почему-то с улыбкой, очень сильно все-таки болит. А вот если кричать в момент удара, то не так больно. Надо изучить, ай!       — Странно, она будто бы зависла в одном состоянии и ни туда, ни сюда, что бы мы ни делали. Профессор Бин* ее приговорил.       Да Гермиону не только какой-то Бин приговорил, ей больно! Очень больно, просто жутко больно, но и приятно, внизу живота становится жарко даже…       Сек девочку профессионал, а потому боль лишь усиливалась, выдавливая другие мысли из головы Гермионы, и она решила расслабиться, чтобы максимально прочувствовать все ощущения. Сделать это было нелегко, но девочка справилась. Она будто бы растворялась в боли, плывя по течению, и это ей… нравилось? Да, пожалуй, именно нравилось. Это было очень волнительно и вызывало тяжесть внизу живота**.       — Динамика замерла, мы будем вынуждены отключить ее от аппаратуры. Подумайте, зачем мучить девочку?       Гермионе нравилось это мучение, эта боль вызывала сладостное ожидание чего-то сильного и большого.       «Надеюсь, я не описаюсь», — не к месту подумала Гермиона, приняв теплую тяжесть внизу живота за позыв к мочеиспусканию.       — Отключаем… сестра, приготовьтесь записать время смерти.       — Нет! Не дам! Не надо! — дикий крик мамы будто разбил стекло в голове Гермионы. — Прошу вас, дайте ей еще один шанс! Пожалуйста…       Дикий визг монитора, бегущие люди. Деловитые фразы.       — Разинтубируем… Самодых***       — Есть движение.       — Аритмия.       — Варфарин.       — Попробуй атропином.       — Есть, норма. Давление есть.       Работают люди в одинаковой одежде, стремясь спасти еще одну жизнь. Приговоренная уже девочка показала, что хочет жить. Как угодно, но жить! Дышать воздухом, видеть людей, читать книги… Жить! Она яростно боролась за свою жизнь, как борются дети — не сдаваясь, не задумываясь. И вдруг среди отдельных слов и фраз прозвучал тихий, едва слышный голосок:       — Мамочка…