мы сидели с тобой у горы

"Когда я взял её за руку, меня обожгло огнем. Она должна быть моей. Будь я Зевсом, я бы окутал её облаком, как он окутал Ио, или дождем на неё пролился, как он - на Данаю."

- Генрик Сенкевич, Камо Грядеши

- Идем со мной, - он ловит Кассандру за локоть и говорит негромко, так, чтобы слышала только она. Она в этот раз даже не задаёт никаких вопросов – только быстро машет своей матери на прощание и вместе с ним пробирается к выходу из царского дворца, лавируя между гостями, которых кто-то менее ловкий сшиб бы с ног. - Куда мы бежим? – в её голосе самая тень настороженности, щедро прикрытая какой-то непривычной беззаботностью. Она пытается веселиться, но всегда начеку. Эта тревожная нотка никогда не покидает её, как бы она ни старалась, и оттого Брасиду не хочется лишнюю минуту держать интригу. - Хочу показать тебе кое-что красивое, - быстро говорит он, но получается как-то неуклюже. Будто ему не сорок, а пятнадцать, и он впервые держит за руку женщину в надежде, что она не испарится, стоит ему только глазом моргнуть. - Тогда… Может, я заскочу переодеться? – Брасид отпускает её руку и разворачивается к ней лицом, несколько шагов пройдя спиной вперед, чтобы лишний раз на неё посмотреть. В кроваво-красном хитоне из плотного хлопка, с более тугой и замысловатой косой, чем обычно, Кассандра выглядит не менее прекрасной, чем измазанная дорожной пылью и облаченная в охотничьи одежды, которые всегда показывают слишком много кожи. «Слишком». В самый раз. И ему не хочется терять ни минуты. Почти год она была здесь, прямо под боком, в его доме, который он отдал им с Миррин на время, пока они работали над возвращением своего собственного родового имения. И за весь этот год он не мог припомнить, чтобы говорил с ней о чём-то кроме сиюминутных бытовых забот и скомканных, выжатых в пару предложений новостей с войны. Он не задерживался в Спарте дольше, чем на две недели, и это слишком короткий срок для того, чтобы найти время на что-то… Непрактичное. Он снова окинул её взглядом с ног до головы, не отворачиваясь, как он делал это обычно, чтобы не показаться грубым. - Пожалуй, если тебе неудобно… - Ерунда, - она мигом передумала, махнув рукой, и подобрала переднюю часть юбки, чтобы не споткнуться с непривычки. Он засмотрелся на крепкие бронзовые бедра, которых и так не скрывал традиционный хитон с высокими разрезами по бокам. – Веди. Только по пути он понимает, что место выбрал хуже некуда. Это был не слишком высокий утес неподалеку со старой, поросшей лианами полуротондой, откуда открывался очаровательный вид на ночную Спарту и сияющий в лунном свете Эврот, и… на церемониальный уступ на горе Тайгет. Болван. Кассандра его просчёта не замечает. Она не замечает и заинтересованных голов, которые оборачиваются им вслед. Истинные спартиаты – это несколько десятков родов, где все прекрасно друг друга знают; Брасид слыхал, что в Афинах живёт столько народу, что некоторые даже не знакомы с теми, кто обитает по соседству, и такое было для него чуждо. Сейчас, впрочем, он бы предпочел, чтобы никто в этом полисе не подозревал, кто они такие, и не любопытствовал молча, куда под покровом ночи бежит новоиспеченный эфор и опальная внучка легендарного царя. У подножия уступа он протягивает ей руку, чтобы помочь взобраться вверх по скале, но Кассандра игнорирует этот жест – запрокинув голову повыше, она оценивает высоту, задумчиво втягивает щеки, а потом резким движением отрывает полоску с нижней части своей юбки. - Что ты… - Помовефь? – бубнит она, зажав в жемчужных зубах кончик лоскута, который не может завязать узлом в центре ладони. Не теряй зря времени, говорит он себе, и старается не затягивать с этой задачей. Вторую руку Кассандры он ловко обматывает сам, гораздо быстрее и крепче, как делал это на своих руках тысячи раз. Даже в простых сандалиях, не предназначенных ни для чего сложнее прогулки, она в два счета взбирается вверх по уступу, умело, как паук или кошка, которая по отвесным поверхностям передвигается с той же легкостью, что и по идеально ровной земле. Брасид не смотрит вверх, карабкаясь следом за ней, и потому не замечает, что Кассандры над ним уже нет – она дожидается его уже на месте, наверху, уже отдышавшись и неуверенно ощупывая свою косу на затылке, поправляя её, убирая выбившиеся волосы за ухо. Она думает, он не видит её. - Я забыл, как быстро ты это делаешь, - его улыбку слышно в голосе, и он тихо усмехается в бороду. И она совершенно очаровательно поднимает на него глаза, чуть приподняв брови – на долю секунды, на самое короткое мгновение это выражение озаряет её лицо, и его сердце подскакивает прямо к его горлу. Тогда она снова становится привычной собой – мистией, которая отшучивается на всё, на что не нужно отвечать угрозой. - Это с непривычки, - нарочито серьезно говорит она, подступив к самому краю. Под ними было всего-то метров пять высоты. Брасид сам был свидетелем того, как эта женщина преодолевает высоту в десяток раз больше с такой легкостью, будто случись ей сорваться вниз, как на месте её падения сама собой возникнет соломенная перина или стог сена. Если она чего-то и боится, то точно не высоты. - Ты, кажется, размяк, Брасид, - говорит Кассандра как ни в чем не бывало, легко стукнув его в плечо, как сделал бы равный ему по рангу боевой товарищ. – Тебе не помешают уроки скалолазания. Но я работаю только за драхмы, учти! Уроки скалолазания ему ни к чему, но он даже успел пожалеть, что не додумался до этого сам, и хотя бы неделей раньше. - Ты же знаешь, что я могу взять тебя под стражу, если ты попытаешься вести какие-то дела за драхмы? Кассандра фыркает, откидывая косу за плечо, и садится на край перил ротонды, подставляя лицо лунному свету. Брасид остановился прямо напротив, облокотившись плечом о прохладную колонну, и подумал про себя, что Фидий мог бы прямо сейчас изваять с неё образ Артемиды, вернувшейся с ночной охоты. - Спасибо, что напомнил, - проворчала она, а потом картинно сморщила лоб, будто бы в безумном страдании, и в напускном приступе слез приобняла колонну, прижавшись к ней поблескивающей в свете луны щекой. – Драхмы, мои драхмы, прекрасные, круглые, золотые… Как я скучаю! Это был негласный договор между ними – она периодически ворчала на спартанские порядки и обычаи, а Брасид пропускал это мимо ушей, хотя будь на её месте кто-то иной, и полуротонду уже поглотили бы звуки жаркой полемики. - Но ладно. Я не открывала свой сундук. Ты ведь привел меня сюда не затем, чтобы арестовать? Он повременил с ответом, бросив взгляд на ночной пейзаж. Его привычная прямолинейность вдруг резко отступила, забилась в какой-то самый темный угол, хотя можно было догадаться, что Кассандра не станет ходить вокруг да около. Но не мог же он сказать ей, что выкрал её с пира в её же честь, потому что вдруг осознал, что хочет провести с ней хотя бы немного времени, не обсуждая план чьего-то убийства или спасения, без разговоров о войне, тайных обществах и королях-предателях. И что он должен был привести её сюда именно сегодня, потому что десять месяцев до этого он вел себя как олух, почему-то думая, что у него есть всё время мира. - Я отбываю завтра, - сказал он наконец, по привычке перехватив себя за запястье и глядя на огни ночной Спарты. – Меня послали на Сфактерию, чтобы отбить Пилос у афинян. Они высадились на Пелопоннесе, и… Архидам волнуется. - Волнуется, - повторила Кассандра, машинально кивая – «ой ли?». - Он в бешенстве, - исправился Брасид. - Я… Мы с мамой утром же перетащим все наши пожитки в наше имение, - протараторила Кассандра, заметно растерявшись. Но он только покачал головой. - Не торопитесь. Не нужно вставать с петухами и суетиться. Я ведь и так не живу там, так что мне всё равно. - Тогда..? – беззаботность исчезла с её лица, стерлась, будто бы её и не было, будто вина Кассандра вовсе сегодня не пила. Она напряжена, растеряна и встревожена. Опять. – Хочешь, чтобы я поехала с тобой? Тебе нужна моя помощь? Он выставил вперед ладони в попытке вернуть рассеявшуюся безмятежность. - Нет-нет, нет… Нет, - по правде говоря, будь с ними Кассандра на своей «Адрестии», ему было бы спокойнее, но он не спешил себе в этом признаваться. – Нет. Мы справимся своими силами, я не… Дело не в этом. - Тогда давай ближе к сути, - она закатила глаза, едва справляясь с накатившей тревогой. Он смотрел на неё долго, перебирая одну реплику за другой, пока не остановился на том, что занимало его сильнее всего. - Ты всегда волнуешься, да? – его голос звучал тише. В нём звенело: «Я тебя понимаю.» - Когда я волнуюсь, то начинаю бесконтрольно шутить над чем попало, - выдохнула она. – И прямо сейчас я волнуюсь от того, что ты не говоришь мне, зачем позвал. - Я позвал тебя… - Брасид покряхтел, опускаясь на мраморный пол ротонды, прислонившись спиной к тем перилам, на которых сидела Кассандра. …Потому что хочу запомнить тебя в свете луны, в этом хитоне, румяной и смешливой. – Чтобы спросить, куда ты отправишься из Спарты, потому что мы оба знаем, что ты здесь не задержишься. – Потому что я хочу слушать звук твоего голоса, когда ты говоришь о том, о чем хочешь, а не о том, о чем должна. – А если не хочешь рассказывать, или пока сама не знаешь, то расскажи, откуда ты приехала. Что ты видела, что с тобой было. Она смотрит на него сверху вниз, согнув одну ногу в колене и водрузив на неё локоть в задумчивой позе. Её темное бедро поблескивает в лунном свете, а рваные полы хитона редкий ветер окутывает вокруг брасидова плеча. - А кто спрашивает? – она едва заметно улыбается, склонив голову, и он больше всего на свете хочет запечатлеть эту картину и сохранить навека. – Брасид, сын Теллида? Или спартанский разведчик? - Главное, чтобы ответила Кассандра, а не Хозяйка Орла, - он пожал плечами, задумавшись на долю секунды. Повисла тишина – достаточно долгая, чтобы он засомневался во всей своей затее. Припрятал бы хотя бы кувшин вина… Она никогда не покидала его мыслей. Когда он впервые увидел её, то былым делом подумал, что ему встретилась воплощенная Энио, или даже Афина; но мистий и мистиев он повстречал много за года службы, а девушка, в которую она перевоплотилась в коринфском порту, не поддавалась никаким сравнениям. Ещё не умыв руки от крови и не стряхнув с себя запаха гари, она всё с той же бессменной тревогой в глазах рассказала ему, что давно разыскивает свою мать, ради информации о которой готова на всё. Она пыталась прятать это, но Брасид увидел за образом могучей воительницы боль, которая показалась ему очень, очень старой, и вдруг… И вдруг им охватило желание увидеть, что у этой девушки всё хорошо. Узнать, что она нашла ту, кого ищет, и не топит теперь свои руки по локоть в крови. Он так отчетливо запомнил её ястребиные глаза, обрамленные пушистыми черными ресницами, её лицо, такое знакомое, отчего-то вселяющее в него странную незнакомую тоску – он сказал бы, что от её взгляда его охватывает предчувствие потери, необъяснимое и мифическое, и всё, что он может делать – это всеми доступными и оправданными способами помочь ей найти то, что она ищет. Это было странное и незнакомое ему желание: добиться того, чтобы она доверилась ему только затем, чтобы он узнал наконец, как облегчить её тревоги. А потом оказалось, что она – кровь и плоть самого Леонида, царя-героя, на чью статую Брасид ещё ребенком смотрел снизу вверх и мечтал поскорее получить свой щит, чтобы повторить и превзойти его доблесть. И, пусть ненадолго, но всё стало на свои места. - Ненавижу эту гору, - сказала вдруг она. - Почти год, как я просыпаюсь, открываю ставни и первое, что вижу - этот проклятый уступ. Брасид пытался представить себе ту ночь. Ребенком он слышал от своей бабки страшные рассказы о непослушных мальчиках, которые ленились на занятиях и чьи кости теперь лежат под горой вперемешку с костями некрасивых девочек, но быстро смекнул, что это не больше, чем страшилка для детей. Спартанцами называются всё меньше спартиатов и всё больше илотов, а потому традиция выкорчевывать "плохих" детей, выкидывая их с горы, давно сошла на нет. Наверное, так думали и родители Кассандры в ту ночь, когда в их дверь постучали. Он представлял себе маленькую девочку, которая смотрит на отца бешеными молящими глазами прямо перед тем, как полететь вниз, навстречу смерти, навстречу своему мёртвому братику, и тогда что-то шевелилось в нём. Он толком не понимал, что. - Мама любит этот город, - продолжала она. - А у меня не получается. Расскажи, подумал он, но вслух говорить не стал. Его раздирало от любопытства, от желания забраться к ней в голову и рыться в её мыслях, воспоминаниях, мнениях, впечатлениях, вкусах, радостях и неудачах; он хотел быть тем, с кем она может говорить свободно, в любое время дня и ночи, не боясь быть непонятой или высмеянной, не боясь непрошеной жалости или осуждения. Расскажи, почему так часто прикусываешь язык в этом городе, и откуда в твоих глазах это неприкрытое возмущение, о котором тебя спрашивать боятся. Но он промолчал в надежде, что она вот-вот заговорит о чем-то приятном для себя. - С тобой можно поделиться? - её голос окрашивается в незнакомые ему краски неуверенности, и он поднимает на неё глаза. Она жуёт свою губу и мнется, поправляя лоскуты на своих руках, и у Брасида в который раз не укладывается в голове, как эта богиня войны может иногда бывать такой хрупкой. - Пообещай, что не арестуешь меня за мою болтовню. Это было шуткой лишь наполовину, они оба понимали. - Никогда, - не в меру серьезно ответил Брасид, развернувшись к ней лицом. Я буквально у твоих ног. - Говори со мной открыто, о чем хочешь. На её лице, на самый короткий миг, проскользнула тень улыбки. Это была та улыбка, которую пытаются спрятать, поскорее стереть с губ и не оставить от неё ни следа, и Кассандра снова подняла взгляд на гору, и голос её стал похож на трель ночной птицы. - Я так мечтала её найти. И когда нашла, еще когда увидела её со спины, вдохнула тот же воздух, которым дышит она, шагнула на ковер, на котором стояла она, я… Как будто сами боги свели нас с ней в тот день на Наксосе. Мне подарили то, о чем я была готова навсегда забыть, это как… Похоронить кого-то и снова проснуться утром дня первой встречи. Невыразимое счастье. Но сегодня я поняла, что наши пути расходятся, что эта развилка уже близко, в паре шагов. Место мамы здесь. Это её родина, город Леонида, город её детства, обитель всех её друзей. И мне нужно теперь уехать отсюда, а если я и вернусь, то ненадолго. И это… Разбивает мне сердце, пожалуй. - Отчего так? - Отец написал, он скоро будет здесь. Сам знаешь, я терпением не отличаюсь, и… не жить нам под одной крышей, это точно. Брасид поднялся со мраморного пола и сел на перила напротив неё, молясь только о том, чтобы она не заплакала. Он никогда не видел ее слёз, но знал, что не вынесет их вида. - Я была готова его убить. В тот день, когда мы встретились, я шла к нему, зная, что отправлю его к Аиду, - она смотрела на свои руки и говорила будто сама с собой. - Я могла бы тебе рассказать, как мне стало его внезапно жаль, как мое сердце дрогнуло, как я простила ему его предательство, потому что он оказался грустным жалким стариком, но это всё брехня. Я хотела, чтобы он мучился. Чтобы запомнил меня и знал, что сделал неверный выбор. Что его драгоценная Спарта ошиблась, и ее священный закон не такой уж и справедливый. Я не хочу снова быть его дочерью. Не хочу его видеть, не хочу, чтобы он был с мамой, чтобы отравлял всё собой. У меня нет сил прощать. Мама так просит, а у меня нет на это сил. Он не знал, что ответить. Она обнажает перед ним свою душу, а он слов не может найти. Он мог бы прочитать ей лекцию и рассказать, что такое спартанская семья и кто такие спартанские граждане. Он мог бы терпеливо, обстоятельно, как маленькому ребенку, рассказать, что в семь лет все здесь становятся часть чего-то большего, частью замысловатой машины, которая работает по непрекословным, как сами законы природы, правилам, и что перед Николаосом никогда не стояло выбора между гнусным предательством и верностью своей семье - выбор его был между одной дочерью и всеми спартанцами, всей этой машиной, которая непременно застопорилась бы и сломалась, если заклинила бы одна шестерня. Перед законами Спарты равны все до последнего, но это не означает, что равны и все части механизма. Для большой машины маленькая Кассандра - это запасной гвоздь, один из тысячи, а Николаос - центральная шестерня, которая тянет за собой другие. И, на самом деле, выбора здесь никакого и не было. Но Брасид не на агогэ, не на занятии по законознанию, и перед ним - не его малолетний ученик. Окажись он на месте Николаоса, что бы он сделал? Как бы он поступил, если бы Архидам велел ему бросить со скалы его родное дитя? Раньше этот вопрос никогда для него не стоял. Дети - дело наживное, при хорошей жене они выскакивают, как кролики, и в редких мечтах Брасида все они были безликими и одинаковыми, коротко остриженными, облаченными в красное, долговязыми. Такими же, как все. Но теперь, сейчас, у его детей были узнаваемые лица, ясные ястребиные глаза, ровные аккуратные носы и чернильно-черные брови. Это были желанные дети, которых породила на свет не та неназванная жена, которую он взял бы, потому что по закону пора, а его любимая женщина, которую он любил рьяно, всеми доступными ему способами - и в постели, и на словах, и в поступках, и в письмах, и даже на поле боя любил её, потому что она была рядом и делала его руку еще тверже, чем раньше. Променял бы он это на какую-то воображаемую машину? - Я тебе одно лишь скажу, - молвил он, мимолетным движением поднимая её подбородок. - Ты заслуживаешь счастья. И только такого, какого сама для себя хочешь. Кассандра вдруг касается его запястья и возвращает его упавшую уже руку обратно, ткнувшись в неё щекой, как кошка. Его словно молнией пронзило, и воздух встал поперек горла - он лишь расправил ладонь и несмело провёл большим пальцем по её блестящей в лунном свете скуле, зная, что эту секунду в его памяти ничто не перебьет. При звуке её имени он будет помнить это - её горячую кожу под его пальцами, и её лицо сразу после того, как он наконец выразил то самое, что так долго не давало ему покоя. Останься в Спарте, хотел он сказать. Останься, не переезжай, оставайся в моем доме, со мной. Будь моей, выбери меня… - Хочешь, поедем вместе на Сфактерию? - она меняет тему так внезапно, что Брасид не сразу понимает смысл её слов. - Кассандра… - хочу, хочу, хочу. - Ты думаешь, мы пришли сюда затем, чтобы я уговаривал тебя отвоевать для Спарты Пилос? - Ну, мало ли. Может, после Беотии молва пошла? - она опять наполовину шутит, и это снова вырывает у него из груди низкий и короткий смешок. - Нет, Кассандра, всё проще. - О? - Я просто хотел провести с тобой время. Не знаю, когда я сюда вернусь, но к тому дню тебя здесь уже не будет, и… Возможно, сегодня я вижу тебя в последний раз. Она хлопнула ртом, явно оторопев от сказанного, не успев уложить в голове то, что Брасид может вести такие непрактичные речи. - А представь, что так и есть, - сказала она вдруг и склонила голову вбок с улыбкой. - Ты никогда уже не увидишь меня. Я никогда не напишу тебе, а ты никогда не узнаешь, как и где я умру. Давай… Хорошенько поверь в это. На него смотрит, хитро улыбаясь, воплощённая богиня. И, как всегда, она вселяет в его сердце храбрость, как это раньше делали спартанские знамёна. - Тогда я хочу, чтобы ты знала: если я погибну, то с мыслями о тебе. Ты пустила там корни с того самого дня в Коринфе, и чем больше я узнаю тебя, Кассандра, тем… больше мне хочется оплести тебя путами и спрятать там, где никакая беда тебя не коснется. Твоего счастья я желаю больше, чем своего собственного. Оно волнует меня сильнее, чем даже Спарта, и если бы я мог, я бы эту гору своими бы руками раскрошил, лишь бы тебе не пришлось бы видеть её по утрам из окна моего дома. Он думал, у Кассандры два пути: спешно извиниться и уйти, или запечатать его резко ставший говорливым рот своими губами. Она, однако, смотрела на него задумчиво, как околдованная, и, когда иссякли все его слова, она сказала лишь: - Продолжай. Он в непонимании мотнул головой. - Что ещё ты хочешь услышать? - Всё, - просто сказала она, соскользнув с перил и приблизившись к нему вплотную. - Всё. Если мы видимся в последний раз, расскажи всё остальное. Что ты подумал обо мне, когда мы встретились впервые? Думал ли ты, что в бою мы - отчего-то, - как единый зверь? Вспоминал ли обо мне после? Доходили ли до тебя слухи обо мне? Ты думал, лежа ночью под звездами, на которую из них сейчас смотрю я? Ты думал обо мне, когда был с кем-то? Вспоминал ли ты моё лицо, воображал ли на нём восторг, если видел что-то прекрасное? Искал ли меня в толпе глазами, когда переступал городские ворота? Ему до одури захотелось перехватить её под рёбрами и поцеловать её бешено, жадно, чтобы слышно было, как сталкиваются их зубы, чтобы её сильные ноги подвело, и она обмякла на мгновение в его руках. - Потому что я - да, - она совсем близко, и его сердце срывается куда-то вниз, в пропасть. Он целует её долго, но и вполовину не так жадно, как представлял себе. Нет, он делает это медленно и нежно, склонив голову и притянув её к себе крепкой ладонью, распластавшейся между её обнаженных лопаток, и ему не хочется прерывать этот поцелуй никогда - он бы утопился в нём, сгинул бы где-то между теми краткими выдохами, которыми она обдает его рот, лишь бы не жить с мыслью о том, что это когда-то было и прошло. Она обвивает его шею руками, припав к нему плотно, как путник в пустыне - к кувшину с ледяной водой, и у него нет сил ей противостоять. У него и шанса не было никогда. - Возьми меня с собой, - шепчет она, когда их лбы соприкасаются после. - Давай уедем вместе.