Про семейную идиллию

Лондон – большой, шумный город, переполненный людьми, как муравейник – муравьями. На каждом шагу можно о кого-нибудь споткнуться, наступить на чью-нибудь ногу, задеть плечом. Но почему-то так не хочется поднимать голову. Он никого здесь не знает, поэтому можно не допускать даже мысли о том, что придется с кем-то здороваться. Солнце рассыпается по асфальту мелкими осколками, отражается в витринах, в хромированных деталях проезжающих мимо машин, в мелких лужах, оставшихся после ночного дождя. Его свет по-прежнему ярко-оранжевый, апельсиново-мандариновый, кислотно-красочный, но по нему все равно можно определить, что уже сентябрь. Оно не так греет, как-то иначе горит, меньше дает тепла, уже прощаясь, хотя задержится здесь еще как минимум на несколько недель. Маркус считает, что пока еще рано думать о том, насколько осенней кажется эта звезда по имени Солнце, поскольку висящий на стене календарь показал всего лишь первое число первого осеннего месяца. И в десять утра нельзя с полной уверенностью судить о силе и интенсивности лучей. Он наступает кому-то на ногу, на автомате извиняется и идет дальше, расталкивая поток людей плечом, как ледокол прорывается через айсберг. Кто-то тихо шипит в ухо, кто-то говорит по телефону, но никто не обращает на него внимания: себе дороже цеплять эту суровую, мрачную глыбу, темную, ледяную, явно вставшую не с той ноги. Он возвышается над всеми по меньшей мере на полголовы, недобро испепеляет взглядом любого, кто осмелится поднять глаза, и держит руки в карманах. Ему все равно. Вроде лет пятнадцать прошло с окончания Хогвартса, а в голове по-прежнему четко, как часы: через пятьдесят восемь минут с вокзала Кингс-Кросс отходит Хогвартс-экспресс, битком набитый целой толпой волшебников-недоучек, восторженно щебечущих о грядущем учебном году. Помнится, он тоже когда-то был там. Сидел со своими друзьями, молча их слушал, стараясь не потерять лицо и не показать, насколько сильно он рад возможности убежать из дому. Так было первые пять лет. Только друзья. А два последних раза они ото всех сбегали, находя какие-то отговорки, занимали самое дальнее купе, закрывали все окна и не вылезали оттуда до приезда в Хогсмид. После почти трех месяцев друг без друга. С Оливером. Почему-то от мысли о Вуде хочется заскрипеть зубами, стереть их в порошок, чтобы больно стало. Губу прикусить, почувствовать кровь. Чертов Вуд. Тупой гриффиндорец, бесчувственное бревно, дубина, находящая радость только в метле. Даром, что тоже деревянная. Родственные души. Наплел красивых историй, поводил пару лет за нос, неведомо чего пообещал, а затем пропал, исчез, будто и не было его никогда. Заставил что-то почувствовать, на что-то понадеяться и кинул. Конечно, потом он пару раз присылал письма, подписываясь одной только буквой, не описывая ничего примечательного, не сообщая обратного адреса. Совы всегда улетали прежде, чем Флинту удавалось задержать их и чиркнуть пару строк в ответ. Плевать на адрес – просто дать о себе знать. Как бы то ни было, эти мысли отзываются болезненной пульсацией где-то внутри, вот непонятно только, где именно. Не сказать, что была сильная тоска, смертная скука, любовь до гроба, но за все, что было, хочется поймать, прижать к стене и засунуть рукоятку метлы прямо в… куда-нибудь. Интересно, а сам-то Оливер хоть помнит о том, какой сегодня день? День, когда одиннадцатилетние дети впервые в жизни садятся на поезд, который отвезет их в страну чудес. Когда же он был? Их своеобразный «первый раз»? Двадцать лет назад? Двадцать два? Все вокруг какие-то серые и однообразные. Загнанные клерки, не довольные началом учебы школьники и студенты, обычные неприкаянные души, которым некуда податься. Унылые, поблеклые, абсолютно никакие – лучшая для них характеристика. Черно-белая гамма цвета, преобладающая в одежде, серые глаза без блеска. Наверное, со времен окончания школы ему больше не доводилось видеть ярких солнечных зайчиков, ослепляющих, горящих изнутри, со светящимися глазами, вечно взъерошенных и пребывающих в хорошем настроении. Полная противоположность ему, Маркусу Флинту, который в своей жизни улыбался столько раз, что по пальцам одной руки пересчитать можно. И все разы – со своим поленом, которое своим только казалось. Даже неинтересно, чем оно, полено, занимается сейчас. Женилось? Подалось в большой спорт? Связало жизнь с метлой? Можно было бы подумать, что Вуд просто исчез, как исчезли многие во времена войны. Она давно закончилась, многие шрамы уже успели затянуться, но о пропавших так никто и не узнал. Самым большим утешением служили письма, подписанные одной лишь буквой, с точкой на конце – «О.» - корявый почерк, размашистый, склоняющийся почему-то в левую сторону, а не в правую, как у всех. И рассказы о том, что все хорошо, что хорошо кончается. Хотя ничего не заканчивалось. Кто-то громко сигналит на дороге, поэтому отрывистое «…рк!», потонувшее в гудке автомобильного клаксона, остается незамеченным. Да и кому придет в голову отправляться на его поиски, бегать по переполненным маглами улицам, звать? Тем более до боли знакомым, родным голосом, которого не было слышно уже столько лет, но который по-прежнему отпечатан где-то на барабанных перепонках. - Марк, стой! Куда ты так бежишь? Подожди, иди сюда! Он прибавляет шаг, но совсем чуть-чуть, словно ему стыдно перед самим собой за этот порыв. Ну, мало ли кто может звать человека с таким же именем в людном городе. Мало ли у кого может быть такой тембр голоса и такая характерная «р», немного выделяющаяся из общего моря звуков, какая есть в репертуаре всего лишь одного человека. И мало ли золотых бликов на радужке глаза, когда солнцем залито все вокруг? - Марк! – слышен мужской звонкий смех. – Не торопись: никто никуда не опаздывает! Мелькает светло-каштановая макушка, бело-голубая майка в широкую полоску, светло-голубые джинсы ей в тон. Человек стоит спиной, но почему-то внутренности сжимаются так, будто точно знают, кто именно перед ним. И этот самый «кто-то» сворачивает в неширокий переулок, пропадая из поля зрения. Флинт твердит себе, что обознался, все то время, что преодолевает расстояние от пункта Ф, то есть себя, до пункта… нет, не О. почему сразу О? И не до пункта В. Просто до некого неопределенного пункта, подвижной точки, которая совершенно точно держит направление на Кингс-Кросс. Значит, маги в Лондоне все-таки еще не перевелись. Кому нужно спешить на вокзал в половине одиннадцатого утра ранним сентябрем? Горло горит: требует обозначить свое присутствие, мол, смотри, где я, кто я, я ведь тот, кого ты ищешь; меня так называл всего лишь один человек в мире, зовут меня так же, я рядом, нужно просто немного повернуть голову, пошире распахнуть ореховые глаза и увидеть. Он молчит, проходя следом через весь вокзал, молчит, даже незаметно перейдя на платформу 9 ¾, молчит, абсолютно точно убеждаясь, что случайностей не бывает. Что сука не любовь, а судьба, которая подкидывает таких свиней так не вовремя. Потому что изящная спина, тонкая талия, широкие, наоборот, плечи могут принадлежать всего лишь одному во всем Соединенном Королевстве человеку. И этот человек сейчас совершенно определенно зовет именно его. Почему только на платформе, поезд с которой отправляется в их школу, оконченную много лет назад? От воспоминаний съехала крыша? - Марк, вот ты где! – молодой человек еще раз радостно смеется, опускается на корточки, вытягивает вперед руки и ловко ловит запрыгивающего на него паренька лет одиннадцати, такого же яркого и солнечного, как и он сам. Мальчик громко заливается, просачивающееся сквозь стеклянный потолок солнце играет в его рыже-каштановых волосах, и глаза – даже издалека заметно – тоже карие. Светлые, не темные. - Пап, а обязательно нужно было идти пешком? Почему мы не могли транс… транс… гресс… на метле полететь? Молодой человек радостно ерошит маленькому волосы, в каждом его движении сквозят любовь и нежность, кажется, что улыбается даже его спина. - Потому что у нас много вещей, Марки, и нам нельзя их терять, а ты знаешь, как папа летает на метле - Когда я вырасту, я буду летать точно так же, как ты! – весело заявляет мальчонка и виснет у папы на шее. - И точно так же проведешь на больничной койке львиную долю своей молодости. До отправки поезда еще десять минут. На станции, как и в городе, шум, гам, много народа, совиное уханье, кошачье мяуканье, шелест расправляемых птичьих крыльев. Вот и все. А чего ты хотел, Флинтус? Чтобы еще кто-то помнил об угрюмом, нелюдимом выпускнике «темного» факультета, после встречи с которым можно навсегда остаться заикой? Забыли все уже давно, потому что единственные люди, называющиеся друзьями, полегли еще тогда, во времена Темного Лорда. - Пап, а что будет, если я попаду в Слизерин? Я тоже стану гадким, склизким слизнем? - Все твои родственники – потомственные гриффиндорцы, - успокаивающе тянет мужчина и поднимается во весь рост, берет сына за руку. – Если ты попросишь Шляпу, она распределит тебя туда, куда ты захочешь. Со мной учился один человек, который попросил ее. - То есть я буду храбрым и смелым, как все с твоего факультета? А если все-таки Слизерин? - Тоже не расстраивайся! Я знал кое-кого, кто был исключением из правил. Он был лучше своих, как ты говоришь, «слизней» и даже лучше многих других. Давай ты тоже будешь таким исключением, куда бы ты ни попал. - А в квиддич я играть буду? Чтобы как ты? - Будешь, конечно! И будешь капитаном. Только никогда не поднимай свою команду в шесть утра на тренировку, если не хочешь проблем. И обязательно возьми в команду человека по фамилии Поттер ловцом, сколько бы лет ему ни было. Там такие гены – Кубок школы будет вашим все семь лет твоего обучения! Поезд издает сигнал к отправке, размеренное, ленивое движение превращается в толкучку, потому как каждый норовит запихнуть свое чадо вместе с вещами, чтобы не опоздать. Молодой человек так же сажает туда своего сына, отдает ему вещи и долго машет рукой вслед, обещая писать письма, пока поезд не скрывается из виду за поворотом. После увиденной картины резко забывается все то, что прежде было в голове. Можно ли думать, что на последний час просто пришлось слишком много совпадений? Можно ли верить своим глазам после всего того, что они увидели за свою жизнь? Не подводят ли уши, подкидывая информацию, сопоставляя звуки? И сознание формирует факты в логическую цепочку абсолютно неверно. Солнечный молодой человек перестает махать, как-то резко блекнет, сливается с толпой, сутулит плечи, разворачивается и неуверенной походкой направляется к выходу. С каждым новым шагом черты становятся все узнаваемее – они те же самые, только немного более острые и резкие, более взрослые. Но глаза по-прежнему смотрят мягко, и даже губы, кажется, не потеряли милой детской припухлости. Хотя им всем уже за тридцать. - Флинт? – голос звучит удивленно, но настолько по-родному, что уголок губ ползет куда-то вниз. – А ты что здесь делаешь? Тоже кого-то отправляешь в школу? - Привет, дятел, - холодно отвечает Маркус и даже не делает попытку сделать какое-нибудь движение навстречу. Хотя бы руку пожать. – Нет, я здесь пробегом. Так, заинтересовался… кто зовет меня знакомым голосом. Оливер даже не возмущается по поводу того, что его назвали ненавистным прозвищем. Он сразу же теряется, его глаза начинают бегать, и вблизи видно, что ресницы все такие же – пушистые, рыжеватые на кончиках. - Да… Марк… Моего сына так зовут. Ему одиннадцать, он будет поступать. - Странное ты подобрал для него имя. Вызывающее ассоциации. Вуд не спрашивает, откуда Флинт знает, кто выбирал имя. Это и так понятно. Он нервно переминается с ноги на ногу, сжимает пальцы в кулаки, затем засовывает руки в карманы. И явно не знает, что сказать. Какие могут быть темы для разговора с тем, с кем не виделся полтора десятка лет? - Ты женат? – спрашивает Маркус, хотя это не его дело. - Разведен. Давно уже, семь лет как. Живем неподалеку в свое удовольствие. А ты? - Ты посмотри на меня: кто захочет жить с таким чудовищем? Ответа нет. Плечо Оливера невольно дергается, как будто ему хочется коснуться шрама, рассекающего скулу от глаза до подбородка, провести по нему кончиками пальцев. Он останавливает себя, пытается поднять глаза, но упирается ими куда-то в уровень подбородка. - Мы постоянно были вместе, но теперь я один на следующие девять месяцев, - выдыхает Вуд с грустью. – Замучаю команду тренировками. - Ты играешь? Снова капитан? - Нет, я тренер. Староват, понимаешь ли, для большого спорта. Самому старшему там – двадцать семь, куда уж мне за ними? Очевидно, что тема исчерпана. Взрослые волшебники, посадившие своих детей на поезд, расходятся по домам, вокзал медленно пустеет. Надо бы что-то сказать, да вот только что скажешь человеку, от которого так долго не было ни слуху, ни духу? Наброситься с кулаками за то, что морочил голову и заставлял переживать? Задушить объятиями и поцелуями? Зажать в темном углу и трахнуть так, чтобы понял хоть немного, насколько тяжело все это время было? Маркус не предпринимает ничего – только жадно изучает каждую черточку. Оливер все такой же, даже несмотря на то что побывал в самом пекле, в плену, шпионил, принимал участие в каких-то секретных операциях, столько раз подставлялся под огонь… Ни одного шрама. Во всяком случае, в пределах видимости. Может, они и есть, но под одеждой. И уж совершенно точно – внутри их много. - Прости, что я пропал… - осторожно произносит Вуд. В таком виде он похож на магла. – Столько всего свалилось на голову… Я хотел, но не мог… - Не оправдывайся. Я все понимаю и ничего не говорю, если ты заметил. - Да, конечно. Не знаю, наверное, у тебя дела, рабочий день все-таки, между прошлым и настоящим целая пропасть, между нами – еще больше, а я почти на год остаюсь совсем один… Неважно. Не буду предлагать начинать все сначала, потому что то, чего не было, закончиться не может. Но, может быть, зайдешь?.. * Дверь слетает с петель ко всем хренам, по пути выломав половину стены; лестничную клетку засыпает светлой пылью, она же оседает и на волосы, и Оливер громко, протестующее стонет – это явно что-то нецензурное, но, поскольку его рот занят, поток ругани не выплескивается приправлять остреньким этот балаган. Флинт целует его еще сильнее, словно стараясь добраться до самого завтрака в желудке, не глядя извлекает из кармана палочку, взмахивает ей, возвращает дверь на место и параллельно накладывает Забвение на магла, так не вовремя спалившего их за непотребным действом. Магл удивленно хлопает глазами, не в силах сообразить, что только что было, задумчиво чешет в затылке и возвращается обратно в квартиру. Маркус, не рассчитав силы, заставил его забыть не только увиденное, но и то, что бедные котики голодают на улице, их надо кормить. Вуд съеживается, когда сильные руки по-хозяйски залезают под майку, оставляют отпечатки на бедрах до синяков, требовательные губы кусают за шею. На нежной коже загорается каждое прикосновение, становится как-то больно, кровь появляется на пылающих губах, и Оливер отстраняется, пытаясь восстановить дыхание. - Спортсмен, - недобро ухмыляется Флинт, за что получает крепкий тычок в бок и еще один поцелуй. В общем-то, именно этого он и добивался, поэтому майка ненужной тряпкой летит на пол. Сначала – вудовская, а затем – и его собственная. - Хватит на пороге стоять, - хрипит Ол, пытается протолкнуть его глубже в квартиру. – Чаю? Кофе? - А покрепче не водится? - Мы трезвенники. - Тогда тебя. Оливер спотыкается о собственную майку, прикусывает язык Флинта, на что тот отвечает грубым толчком к стене, с силой прижимая Вуда к ней спиной. Тот недовольно возится, потому как ручка впивается в спину – видимо, не скоро ему придется щеголять своими прекрасными телесами, не скрытыми одеждой. Все-таки хорошо, что мелкий отправился в школу: вопросов будет меньше. Правда, молоденькая соседка снизу, давно положившая глаз на одинокого привлекательного папу, поседеет от испуга, когда в очередной раз зайдет попросить соли (или еще какой-нибудь формальной ерунды), а ей откроет дверь весь заезженный Оливер или – того хуже – Флинт. Просто Флинт, здесь и определений никаких не нужно. Только как этого самого Флинта не хватало все то время, что на шее сидела жена, находящая поводы для скандалов на пустом месте. Задержался на тренировке – развод и девичья фамилия, потому что любовница. Захотел написать письмо кому-нибудь из друзей – снова кто-то на стороне. Это было невыносимо, было стыдно от мысли о том, что он что-то предает, не имея возможности послать весточку хотя бы Марку. Наверное, именно поэтому он, Марк, сейчас так остервенело вжимается в пах Оливера, будто хочет в нем раствориться – или растворить его самого. От мысли о том, что это не снится, кружится голова, подгибаются колени, и Оливер едва ли не виснет на нем, плавится, стекает на суровый холостяцкий пол. Замечает, что надо бы уборку сделать, желательно собственными руками, и кровать, черт, не заправлена… Судя по напору Флинта, ему плевать, что в зале посреди комнаты валяется недополированная метла, в углу тухнут носки, на кухне немытая посуда возвышается горой в раковине – он готов взять Оливера прямо здесь и сейчас. И еще минут через пятнадцать. И еще. Вуд удивляется, почему у него еще есть силы оставаться на ногах и, более того, не кончить прямо на месте от одной только мысли о том, что все происходит наяву, взаправду. Что пятнадцать лет практически воздержания (жена попалась какая-то… брезгливая и соглашалась только раз в пятилетку, когда было неплохое настроение) оканчиваются спонтанным перепихоном с тем, кто все руки стер дрочить на редкие записки. Мечты сбываются, становится как-то плевать даже на то, что до следующего лета ему удастся повидаться с сыном всего несколько раз, а то и вообще не получится, если тот найдет себе в школе хороших друзей. Флинт напирает, как разъяренный тур, с легкостью подхватывает Вуда под колени, сводит их за своей спиной, прижимается так, что легкие с шумным свистом исторгают еще не до конца прогоревший кислород. Отдел мозга, отвечающий за осмысленные действия, благоразумно отключается, и Оливер осознает только то, что уже лежит, почему-то на чем-то мягком, а сверху его вжимает в матрас тяжелое тело, горячее, как магловский радиатор. Видимо, Марк сам разобрался, что где находится, и перетащил его, Вуда, в его собственную спальню. Белый потолок идет разноцветными психоделическими кругами, пальцы путаются в застежках на джинсах – своих, чужих… - Полтора десятка лет, - страдальчески выдыхает Флинт, и Оливер вжимается в него еще сильнее. – Я этого момента полтора десятка лет ждал, а ты, сволочь, пропал, ни слова не сказав, кинул, бросил, исчез… Оливер на полсекунды останавливается, пытаясь воспринять остатками самообладания сложную для перевозбужденного мозга фразу. Маркус тяжело дышит в его ухо, громко, шумно, быстро; Вуду хочется позорно кончить прямо сейчас. В джинсы. - Так не стой столбом! Двусмысленности фразы не замечает уже никто, потому что и правда стоит столбом, дико, до боли просто. Стянуть джинсы становится еще сложнее, длительная возня на протяжении нескольких секунд, сопровождаемая громким шипением, вознаграждается сполна. Только чего-то не хватает. - Ну-у-у, - умоляюще тянет Оливер и тыкает Флинта в бедро, но тот смотрит серьезно до такой степени, что смешно. - У тебя ничего нет, ну… скользкого? - Самое скользкое, что есть в этом доме, - зубная паста, пена для бритья или полироль для метлы, но я тебя рукояткой выебу, если ты попробуешь ее использовать. Давай так, больно уже не будет. Маркус пожимает плечами, быстро слюнит палец, осторожно приступает к делу, стараясь не сбиться с ритма и не сделать больно, потому что обуздать животный инстинкт, прежде забитый глубоко внутрь, очень сложно. Но что-то останавливает, и вскоре становится понятно, что: тихие всхлипы. Флинт поверить не может, но Оливер и правда давит в себе крик. Он с силой жмурится, на кончиках ресниц поблескивают слезы, и дышит быстро-быстро. Похоже, ему действительно больно. - Ты такой уз-з-з… кий, - натужно выдыхает Марк, аккуратно проталкиваясь глубже. Вокруг сжимается горячая теснота, просто до помутнения рассудка, становится сложно жать на тормоз, хочется вбить чертова гриффиндорца в матрас поглубже за все те нервные клетки, благополучно убитые, за все те мерзкие мысли и противные голоса в голове, за все секунды ожидания, что не давали покоя. Отрезвляет только по-настоящему мученический вид Вуда, спрятавшего лицо в сгиб локтя и дышащего глубоко-глубоко. - У меня со школы никого не было, - выдавливает он и вздрагивает всем телом. - Никто не давал? - Я, блять, примерный семьянин, - еще один тычок в бедро. На этот раз – сильно. – Ты у меня первый был и последний. - Какая честь. - Я самый натуральный натурал, - Оливер забрасывает ноги Флинту на плечи, становится как-то проще. – Лис все мозги проела до такой степени, что даже не вставал… Ай, осторожно!.. Потом мелкий родился, вообще не до чего стало. Куда уж там мужиков домой водить… - Вуда снова прошибает мелкая дрожь, он сводит колени, но от этого не легче. – Именем твоим… блять… назвал, не забыл потому что… - За это я выбью из тебя всю дурь, - обещает Марк. – Потому что теперь ты так просто от меня не отвяжешься. Ему даже неинтересно, всегда ли Оливера в самые ответственные моменты пробивает на «поговорить». За такое время без секса вообще уже надо было десятый раз кончить, а он стоически держится, только ритмично постанывает, даже удивительно. В окно бьет солнце, но как-то все равно уже, что у всех должны быть свои дела. Чтобы не обращать внимания на дурацкие вещи, абсолютно сейчас не нужные, он закрывает глаза и прислушивается к ощущениям. Вроде все как-то по-новому, но одновременно – точно так же. Им снова по семнадцать, от тихой паники спасает только наложенное на полог Заглушающее заклинание, где-то рядом сопят близнецы Уизли, через несколько часов вставать, а у этих и подавно тренировка… Хотят выиграть у них, у слизеринцев, тупые гриффинорцы, знали бы, чем их капитаны занимаются – вместе, - на поле бы постыдились выйти. Хотя кому какое дело, когда этого уже давно нет, а есть только данный конкретный момент, не являющийся тупой животной еблей только потому, что навсегда теперь. Пусть даже не в любое время дня и ночи, но ожидание прошло, все закончилось, все теперь совсем иначе. Маркус кончает даже не от вида бьющегося под ним Оливера, кусающего губы и комкающего пальцами простынь, а от того, что этот раз не последний. Что их будет еще очень много, хотя бы следующий год. А там уж будь, что будет. Оргазм с силой бьет в голову; бедные соседи – они таких воплей, наверное, отродясь не слышали, а что скажет соседка снизу, когда узнает, что прекрасному принцу-дворнику (иначе какого хрена он постоянно таскается с метлой?) и его сыну любящая жена-мать больше не нужна? М-м-м… это не передать. Оливер хватает ртом воздух, атрофировавшейся способностью мыслить жалея, что не любит спать с открытым балконом. Свежий ветерок сейчас бы ни разу не помешал, но для того, чтобы встать и пустить его в комнату, нужно спихнуть с себя Флинта, тяжелого, как, блин, кентавр, преодолеть какое-то расстояние, затем вернуться и снова упасть рядом, а еще лучше – в душ сходить, но так впадлу. Он отворачивается в сторону, чтобы не дышать горячим кислородом, выдыхаемым Марком; наверное, легкие все давно свернулись от жара, рассыпались пеплом, еще и ходить в раскорячку долго ему, видать, придется… Хорошо, что не баба – не залетит, поэтому с душем можно и повременить. Вообще теперь можно не спешить никуда, команда только обрадуется, узнав об отмене тренировки, разве что, может, письмо мелкому послать, осведомиться, как добрался и на какой факультет попал. Но все подождет, потому что от напряжения дрожат колени, и это все-таки показатель. Маркус хозяйским, немного наглым движением подгребает его под себя, тычется носом в шею, угрожающе рычит, когда Вуд пытается немного сменить положение. Оливер знает, что теперь никуда его не отпустят, и почему-то это радует. * Флинт приходит в себя нескоро, да и приятным пробуждение назвать язык не поворачивается. В общем-то, язык не поворачивается вообще, во всем теле такая легкость, будто он неделю пробухал, а затем еще неделю его полоскало. Мерзко как-то, неприятно: весь липкий, потный, торчит неизвестно где. Маньяк какой-то его похитил, что ли? Ну, тогда ему не поздоровится, потому что хрен с ней, с палочкой, кулаки никогда еще не подводили. Откуда-то из коридора раздается возня, непонятные шорохи, тихая ругань. Затем – громкое «блять!» и звук, с каким дерево бьет по дереву. Маркус ухмыляется: при мысли о дереве сразу вспоминается и все то, что было, и то, где он, и даже то, что фамилия Оливера такая не случайно. Судя по всему, он решил навести порядок и засветил себе в лоб рукояткой метлы. Вот дятел. - Вуд! Еще одно «блять!» - в комнату заглядывает лохматое нечто, облаченное в одни только джинсы и потирающее лоб. Судя по всему, грубый вопль был неожиданным, и Оливер еще раз засветил себе по лицу. Координация ни к черту, и этот человек считался самым ловким в команде? - Чего? - Где я, блять? - У меня ты. Спи давай: рано еще. Я пока хоть делами займусь, домохозяйка, твою мать, ни хрена личной жизни… Бормоча себе под нос ругательства, Вуд снова пропадает из поля зрения. На этот раз слышен шорох пергамента, чуткий слух улавливает скрип пера по бумаге, затем шелест совиных крыльев. Странно, Марк не заметил, что у Оливера есть сова. Но у него имеется оправдание: им было совсем не до того. Становится плевать на желание нестись в душ, потому что его перебивает какая-то странная эйфория, связанная с тем, что вынужденному воздержанию пришел конец. Ну, так ему, воздержанию, и надо, сколько же ждать можно. Тем временем Оливер, решив, что завтрак в Хоге уже начался, быстро привязывает наспех накарябанное письмо к лапке совы и выпускает ее в окно. «Здравствуй, Марки, хочу поинтересоваться, как у тебя дела и на какой факультет ты зачислен. Что бы то ни было – поздравляю с поступлением! Также хочу сказать, что встретил того самого своего друга, о котором тебе рассказывал. Его еще зовут, как тебя. У нас все очень хорошо, теперь без тебя не будет так скучно. Удачи, люблю. Папа». - Вуд! – снова раздается из комнаты, Ол испуганно подпрыгивает и… в очередной раз спотыкается о метлу. И в самом деле – личность помешанная. - Ну чего? - Меня кормить будут или как? - Или как, - ворчит под нос Оливер, но исправно ставит чайник. С некоторых пор ему приходится делать основную работу по дому руками, и он совсем не против. Лучше раз обжечься, чем потом соскребать суп с пола, потому что суповые заклинания, насколько он помнит, отлично давались всегда только миссис Уизли. - Я понял выражение: «чувствуйте себя как дома, однако не забывайте, что вы в гостях», - глубокомысленно изрекает Флинт, когда Вуд плюхается рядом с ним, пихая в бок. - И именно поэтому ты нагло занял всю мою кровать, - усмехается Оливер в ответ. – Слизняк. - Полено, - с легкостью парирует Маркус и наваливается всем весом, крепко прижимая его к матрасу, заводя запястья за голову. – От жены ушел, от сына избавился, а от меня не уйдешь! Ответное письмо приходит уже тогда, когда они распивают чаи по десятому кругу. Сова, будучи уже староватой для долгих перелетов, исправно врезается в стекло, только после этого находит верный путь. Оливер отнимает у нее свернутый в трубочку пергамент, разворачивает и вдруг начинает неудержимо ржать, так что Марк смотрит на него, как на идиота. Как обычно, впрочем. «Привет, пап, все отлично, я в Гриффиндоре. Слизни тупые и уже бесят. Особенно Малфой. Поттера нашел. Хороший мальчик, ловкий. Гордится своим папашкой. Жди нас к праздникам. Марк» Флинту приходится отпаивать икающего Вуда чаем, потому как тот просто не в силах взять себя в руки и пробудить в себе хоть каплю самообладания. Он отдает письмо другу, тот задумчиво пробегает глазами по строчкам, удивленно поднимает бровь. - Ай, молодца ребенок! Весь в папу пошел. Смотри, приведет он к тебе мелкого Поттера, долго объясняться будете. Все гриффиндорцы – пидоры! – убежденно заявляет Марк. - По-моему, в этом плане он больше похож на одного тезку-слизня, - отражает удар Оливер и получает чайной ложкой в лоб. - Ты… ты… ты… Ол задыхается от возмущения и даже забывает, что хотел сказать. Маркус как ни в чем не бывало отхлебывает из чашки, пока Вуд созерцает строчки, точно надеется увидеть в них что-то скрытое. Буквы остаются на местах, пробирает гордость за то, что мелкий попал в Гриффиндор, как и все Вуды, в общем-то. - Действительно, молодец, – одобрительно соглашается Оливер. – Знает, что Малфои ему не пара, а слизней надо только так. И снова получает ложкой по лбу. Прицельно так, больно. Флинт мстительно улыбается краешками глаз и глубокомысленно молчит. Оливер даже не может на него сердиться: все слишком хорошо. Правда, к праздникам тогда придется готовиться с особым усердием. Но это уже дело десятое. Сынок правда в папашку пошел. Проблем не будет. Семейная, блять, идиллия.