доверие

Отличие детского дома от детского лагеря простое: в лагерь тебя отравляют родители, в детский дом — обстоятельства. Механизм памяти отточен на самозащиту настолько, что совсем еще маленький Волков понятия не имел, что именно произошло, почему взрослые люди, представившиеся «органами опеки», уводили его из квартиры и настойчиво рассказывали, что все наладится и будет хорошо. Он лишь медленно моргал, сосредоточенно смотрел под ноги и пытался вспомнить, так отчаянно пытался, что болела голова, но результат себя не оправдывал. Олег принимает как должное, что ему никогда не узнать обстоятельств, но это и не было важно: ему предоставили комнату, новые знакомства, даже вручили игрушку (это была самодеятельность женщины, что крепко держала его за руку, пока вела до машины, но все же плюшевый волк останется с ним надолго), разве это что-то плохое? Дети жестоки, порой это пугало. Олег учится защищаться в свои семь, но он слаб физически, единственный его шанс на оборону — укусы. Со временем его начинают обходить стороной, а к девяти Волков уже умел бить больнее и незаметнее для воспитателей. На его десятилетие произошло «заселение». Последняя пустая кровать в комнате, которую они занимали обычно по вечерам и что-то обсуждали (не все дети были агрессивны и готовы к дракам, были и те, кто способен на диалог), принадлежит теперь неразговорчивому рыжему мальчику. У него дрожали руки, и он ревел всю ночь. Сашка шепотом сообщил: «Такое случается, пусть плачет». Тот парень никому не понравился: сторонился всех, вечно «нарывался» на проблемы, в столовой не имел «своего» места. Казалось, что только Олегу есть до него дело — порой подходил, помогал поднять тетради, помогал отобрать рисунки и поставить всех на место, подсаживался в столовой и пытался завести диалог. Только все тщетно: рыжий парень был непреклонен и продолжал молчать. Их первый диалог состоялся в момент пролития «первой крови», забавно. Когда пареньку разбивают нос, а Олег, раскидывающий обидчиков, ясно давал понять, что никуда уже не денется, что принимает «клеймо» от «дружбы с этим сумасшедшим». Лед между ними тает. — Серёжа, — он протягивает руку, что, на удивление, уже не дрожит, как мгновение ранее. — Ты слишком долго пытался поговорить со мной, нам нужно познакомиться для этого. Я вижу, что ты меня не боишься. Считал ли Волков тот вечер ошибкой? Нет, конечно, нет. Это стало началом великой дружбы, что тянулась годами, что заставляла воспитателей на стены лезть от очередных выходок этой «парочки». Это было прекрасно. — Ты спишь? — Серёжа нависал над ним, тряс за плечи, в попытке разбудить. — Нам нужно поговорить. На нашем месте, собирайся. Олег не сопротивлялся, просто встал, накинул на себя майку и бесшумно вышел из комнаты босиком. Их место — один из заброшенных классов, никто не понимал, почему там пусто и никогда не запирают, но они это место любили. Комната далеко от жилого блока, помешать громкими разговорами было невозможно. — Ты веришь мне? — Разумовский спрашивал слишком серьезно, не похоже на него. Нетипично, очень странно и напряженно. Волков не понимал, что сейчас произойдет, но на автомате соглашался — он правда верил, никогда не ставил под сомнения слова Серёжи, даже если они больше были похожи на бред. — Меня зовут Птица. — В прошлый раз нам просто повезло, — Олег пытался задействовать остатки здравого смысла, правда, момент выбран неудачный, он уже подсадил Птицу и помогал перелезть через забор. — Они же обещали, что будут смотреть камеры. — Доверься мне, мы недолго, — он подтянулся и, перелезая через забор, тихо смеялся. — Сегодня Сан Саныч на камерах, ты знаешь, он больше предпочитает смотреть сериалы, чем выполнять свою работу. Они впервые выбрались в город в пятнадцать. Птица рассказывал, что помнит одно прекрасное место, в котором бывал с родителями, и хотел показать его Волкову. Это была набережная, точнее, одна из спрятанных от чужих глаз скамеек. Для описания восторга не хватало слов у юного Олега, он лишь присел рядом, позволил себе обернуться на Птицу и произнести тихое «спасибо». Их первый поцелуй произошел там же, в тот же вечер. Олег растянулся поперек дивана, голову устроил на коленях Птицы и, иногда посмеиваясь, перелистывал подборки смешных изображений с животными. Они разговаривали все реже, чаще проводили время друг с другом, то слегка касаясь друг друга, то нарушая все личные границы. Ему так комфортно, ему нравилось находиться с этим человеком, и он этим временем дорожил: нельзя было сказать наверняка, когда появится Серёжа и все пойдет под откос. Им по шестнадцать, у Олега появилась дурная привычка — курить, у Серёжи же появилась маниакальная идея поступления в МГУ. Спорить было бесполезно, моментами Волкову казалось, что это конец. Им было не о чем разговаривать, нечего обсуждать, а те неловкие касания руками, которые стоили для них много, Разумовский стал избегать. Олег чувствовал себя брошенным, но показать это или сказать словами не мог — просто молча отстранялся, но всегда был начеку. Если Серёжа бы позвал его, то он обязательно бы откликнулся. Только этого не происходит. Дни тянутся медленно, недели ощущаются годами. — Ты должен был заметить, мы слишком разные, — Птица измерял шагами их общую комнату. — Иногда он невыносим, хочешь, расскажу тебе, о чем он думает и мечтает? — Нет, расскажи мне лучше то, как вас различать и не рассказать ему лишнего, — Волков пялился в окно, в попытке воедино собрать все лоскуты информации. — Это неприятно, когда хочется тебя коснуться, а он боится, отступает назад, будто у меня где-то за спиной спрятан нож. К выпускному все события смешиваются в один ком и Волков не успевает его разобрать: Серёжа не спит сутками, готовится, а у самого Олега никаких планов на жизнь нет. Да и зачем? Он молод, работать руками умеет, точно не пропадет. — Поступишь вместе со мной? — робко спрашивает Разумовский, когда в библиотеке остаются они вдвоем. — Хочу видеть тебя рядом, это придает уверенности. Олег молчит. Он обещал Птице, что всегда будет рядом, поддержит и поможет, но не обещал этого Серёже (да тот и не пытался просить). Является ли это предательством? Или это поддержка в квадрате? — Я попробую, — Волков кивает, неохотно принимаясь за книгу и читая между строк. — Только ученик из меня так себе. Птица с распечатанным списком поступивших вваливается в общую комнату. На дворе лето, почти никого не бывает внутри до отбоя, лишь только Олег, скромно гоняющий музыку на стареньком плеере (между прочим, подарок спонсоров, и не важно, что плеер был для дисков в наше-то время). Волков замечает движение за спиной и снимает наушники. Их ждет серьезный разговор. — Он поступил, — сообщает монотонно, будто другого исхода и быть не могло. — Пиздец, просто пиздец. Олег снимает лишние провода, присаживается на кровати и тянет руки навстречу — Птицу нужно сейчас обнять, он это знает. Поступление Серёжи не было чем-то желанным, они оба знали, что из-за этого придется разойтись хотя бы на время. — Не хочу, — Птица утыкается носом в чужую шею и судорожно пытается сделать глубокий вдох. — Ты ведь не потянешь, а рассматривать платное только в мечтах. — Меня приняли в едва имеющий вес ВУЗ, думаю, если там не будут делать мозги, то можно уйти на подработку и вытащить вас из общаги, снимать комнату или квартиру, — Олегу хочется верить в свои слова, но он заранее знает, что это неправда. — Мы что-нибудь придумаем. Выпускной вечер в детском доме событие долгожданное, каждый выпускник грезит будущей квартирой и поблажками от государства, грезит свободой. Серёжа такие мероприятия не любит, уступает место Птице (непроизвольно, ведь он просто засыпает в комнате, но почему-то тело не набирается сил после подобных попыток пропустить шумные вечера). Они сбегают с середины концерта, сидят вдвоем, болтают о невозможном, держатся за руки, в то время как Птица, указывая в небо, рассказывает о созвездиях. Он в этом ничего не смыслил, но смыслил Серёжа, память оставалась общей (хоть Птица на свою территорию никогда и не пускал, только Разумовский не знал об этом). Они отчаянно целуются, будто завтра не наступит никогда, будто этот день — последний, существующий для них. Неловкий первый секс на теплой летней траве явно не предел мечтаний двух влюбленных подростков, но другой локации у них не было. — Серёжа перспективный, он сможет в дальнейшем сделать состояние, но ему нужны базовые отработки и образование, — Птица лежит на груди Олега, пока тот неспешно перебирает его волосы. — Он смог закрыть эту сессию на отлично, а нужные люди уже заинтересовались. — И что ты предлагаешь? Просто плывем по течению дальше? — подработки Волкова хватало, чтобы пару раз в месяц иметь возможность снять квартиру на выходные и провести эти дни вдвоем. — Я согласен. — Нет, ему в дальнейшем нужна будет защита. Ты отправишься в армию. Нужна физическая подготовка, а если словишь контракт, то будет отлично. К тому времени Серёжа закончит ВУЗ и встанет на ноги, — Птица уверен в своих желаниях и идеях, но говорит несмело, будто опасается отказа. — Да, конечно. Волков не смел ему перечить. — Серый, это хуевый план. Тащить сюда Грома? Серьезно? Олег уже давно отслужил, а Серёжа, как и обещал однажды Птица, сумел встать на ноги и в прямом смысле делал деньги из воздуха. Только в последнее время сбоил: творил что попало, придумал Чумного Доктора и решил творить возмездие. Он почти не выпускал Птицу, все держал под контролем и никогда не расслаблялся. У Волкова складывалось ощущение, что он о чем-то догадывался. События «Игры» — калейдоскоп, который Олег хотел бы забыть, но только это станет последним его воспоминанием. Ошейник не сработал (прошлой ночью Птица обещал, что все исправит и все будет безопасно, но противоречить основной личности он не мог), только сработал сам Разумовский. Первые две пули ощущались жгуче, но не болезненно (шок и скорость наполнения тела свинцом брала свое). Больно было в душе, когда пришло осознание. Разумовский продолжил бы и дальше, выпустил бы всю обойму, но Птица прорывается и опускает пистолет. Волкова больше нет. И никогда не будет. Он не вернется с горящей точки, не потравит сотню неправдивых, но таких смешных историй о службе, не заварит ему чай и не напомнит, что он любит Птицу больше всего на свете и готов идти за ним до конца. Олег обманывал. Последним воспоминанием становятся наполненные сожалением и болью утраты глаза Птицы.