И вообще ничего больше не болит

растворяюсь на улице как в кипятке как в чае сахар и снежинка на языке я хочу остаться в городе на пару дней плыть в переходах и среди разбитых фонарей Серёжа растворяется в Олеге. Нет, правда. Ему кажется Олег идеален. И в Олега просто хочется влюбиться, хочется любить, хочется задыхаться от него. Ведь самая идеальная смерть — задохнуться, глядя в его карие глаза. Олег совершенен. У него много друзей в интернате, но он всё равно возякается с Разумовским, который как попал сюда, так и держался особняком ото всех, ходил как изгой, игнорировал что парней, что девчонок, которые кипятком уссыкались с его длинных рыжих волос, синих глазищ, худощавости-хрупкости и акварельных мазках на тонких аристократичных кистях. Но идеален был Олег, до каждой своей чёртовой молекулы, большими пальцами стирающий с серёжиных щёк фиолетовую краску, перемешанную со свежим снегом, держа тёплые ладони на чужом лице; приносящий ему, заболевшему, в лазарет любимый мармелад и барбарисовые конфеты (мармелад кстати был нагло украден с кухни у главной кухарки, но ш-ш-ш, Волков её любимчик, на первый раз простительно); купивший на свои деньги нормальную акварель, которая стоит, прости господи, как чья-то почка. Волков прекрасен. И всё тут, это не теорема, чтобы доказывать, это нет необходимости доказывать. И Серёжа растворялся в нём, погружался по самые атомы, цеплялся за них так, что Волков впечатался не то что под кожу, под рёбра, а в душу, если такая у Серёжи конечно существовала. Ведь Разумовский — весь такой неряшливый, неаккуратный, запинающийся о собственные ноги, простым языком н е и д е а л ь н ы й такому идеальному Олегу, просто не подходит. Волков блять просто совершенство, с него можно писать картины, посвящать поэмы и песни, но Серёжа умел лишь криво-косо, своими изломанными, как он сам, линиями чертить что-то между уроков на перемене. И то нужно быть аккуратней, одноклассники увидят, отберут и рисунки, и Олега, окрестят пидорасом и изобьют. И Олег, наверное, будет одним из первых, кто нанесёт удар, кинет камень. Но Серёжа превозносил бы его даже и таким, наверное. Несмотря на то, как сложно любить своего хулигана, верно? Поэтому Серёжа искал одиночества. Очень. Бегал ото всех: одноклассников, что редко нет-нет, а пытались затянуть к себе в компанию, от разговорчивого соседа по комнате, от Олега. От Олега, кстати, было сложнее всего. Серёжа сбегал из своей комнатушки и бродил по городу, прячась в тенях фонарей, таская с собой скетчбук и рисуя их —разбитых, но ярких, светящих. я сливаюсь со стеной дешевых витрин дома ночью в своём горе я всегда один я всегда один, я всегда один я всегда одинок Но как бы Серёжа ни любил своё одиночество, не лелеял его, он всё равно до жути, до ужаса боялся быть одиноким. Ведь быть в одиночестве и быть одиноким это совершенно разные вещи. В здоровом, правильном одиночестве, уединённости, нет ничего плохого. Разумовский обычно использовал всё свободное время и пространство на рефлексию и свои рисунки. Серёжа мог часами вместо сна лежать и разбирать себя по полочкам, дорисовывая к своей личности какие-то новые черты, выстраивая силуэт. Но несмотря на то, что он мог с радостью довольствоваться и компанией из одного себя, Серёжа был безумно одинок. Это съедало все мысли. Да, у него был Олег и ещё парочка учителей, у которых он был любимчиком. Но на деле он был одинок. Он приходил домой, швырял рюкзак на кровать и чувствовал, как это «одинок» наваливается на него, обрушиваясь словно гигантская волна, топящая и сносящая всё на своём пути. «Одинок» казалось, могло навалиться на него в любое мгновенье, снести, утопить. Серёжа так рвался к одиночеству, но боялся перегореть, как фонарь с площади, и захлебнуться, уйдя в себя с головой, не имея возможности вынырнуть. я держу тебя за руку и не болит и вообще ничего больше не болит и в груди вместо сердца динамит динамит, динамит, динамит, динамит Олег приходит к нему в комнату ночью. Весь в синяках, с раной на виске и кровоточащей губой. Серёжа достаёт ватные диски и перекись, привычно обрабатывая чужие побои на родном лице. Перекись спасает от всего и на деле является чудесным средством. Вот только в сердце не зальёшь, да? Олег с лёгкостью заснёт на острых коленках, периодически трясь щёкой о них. Серёжа пол ночи проведёт уставившись в потолок, запустив руку в жёсткие тёмные волосы и шёпотом вымаливая прощения. — Прости, прости меня, пожалуйста, — шепчет Серёжа, упираясь лбом в горячий лоб Олега и держа его за руку. — Я так боюсь тебя любить, прости. Как-то они даже оказываются в лазарете, когда удивительно крепкий организм Волкова подхватит грипп, но Разумовскому, только-только переболевшему, разрешат быть рядом. На утро Волков проснётся с ощущением чужих ладоней в своих руках и спавшей температурой. Большущим синякам под глазами Разума, который заглянет на большой обеденной перемене, он не придаст значения, пусть и заметит очень быстро. Они просидят всю перемену, и даже чуть больше, держась за руки. Разумовский разговорится об одноклассниках, уроках и обо всём, что Олег пропускает. — …и представляешь, влепила Оле двойку, прям в журнал! А ещё Никитична выгнала Валеру, за то, что он в девчонок бумагой плевался. И обещала отвести к директору, и ему там просто капец, его ж половина учителей не любит! Ой, время! Прости, заболтался, я побежал, у меня литература, а потом две физры, приду через три часа, не скучай! Серёже за опоздание влетит, конечно, но слабо, ведь он не зря любимец Светланы Сергеевны. После ухода друга Олег проведёт всё оставшееся время в попытках понять почему разумовские сухие прохладные пальцы ощущаются так тепло и правильно, когда касаются его кожи. солёное море на твоих щеках почему говорю я всегда не так? почему говорю я всегда не то? кто просил открывать меня свой рот? Впервые они ругаются, когда Олег дерётся сразу с тремя обидчиками Серёжи. — Олег, я не просил никого бить за меня, зачем ты полез? — Разумовский ходит по комнате Олега, размахивая руками, всё норовя долбонуть во время размаха в и так пострадавший нос Волкова, сидящего на первом этаже двухъярусной кровати и держащего у переносицы лёд. — Серый, они тебя оскорбляли. Опять. — устало вздыхает Олег, прикрывая глаза. — Ну назвали ненормальным, шизиком, это ж обычное дело, мы в российском детдоме живём, Олеж. Ты то чего кулаками махать полез, герой-защитник? — Потому что ты мне дорог. — перебивает Волков, впиваясь взглядом карих глаз в мгновенно потерявшиеся синие. — И я не позволю никому. Тебя. Тронуть. Разумовский психует и начинает кричать, хотя до этого ни разу не повышал голос. От Олега не ускользает как чужой взгляд периодически мечется до его губ. Как и слёзы в уголках глаз Серёжи. — Да мне по барабану, Олег! Мне всё равно, что они там говорят про меня! Ты из-за меня страдаешь. Ты! Хочешь с кем-то драться, так дерись, но не прикрывайся мной! Ещё раз ты побьёшься с кем-то во имя меня, больше не заговоришь, Волков. Надеюсь, ты понял. Серёжа уходит хлопнув дверью из-за всех сил, удивительно, что штукатурка держится. Ночью Олегу снятся синие глаза, блестящие в темноте, и обветренные губы, которые тянутся, но никак не могут коснуться. тебе кажется, я самый холодный лед ты пытаешься пробить как землю фьорд думаешь, что все обидный анекдот а у меня цветет, цветет Олег знает, что Серёжа видит, насколько ему сложно касаться других. Волков не тактилен. От слова вообще. Даже не смейте его касаться. (Он как-то вывихнул себе руку, пытаясь уйти от касания другого человека) Олег может сдержано улыбаться, когда после удачной игры по плечу хлопает физрук; спокойно разбивает костяшки о чужие лица; скрепя зубами переносит игривые, как она думает, касания пальчиками влюблённой в него одноклассницы Лены. Но всё это он в той или иной степени терпит, давя в себе отвращение и желание отодрать мочалкой кожу. Серёжа понимает. Кажется, всегда понимал, с самого первого дня. И то, что лишь одному ему позволено касаться в любое время — тоже. Иногда Разум мог позволить себе закинуть ноги во время урока, в наглую потягиваясь. Рубашка задиралась, и Олег залипал на плоский живот с рыжей дорожкой волос, уходящих вниз. Пару раз они засыпали вместе на одной кровати, лицом к лицу, на разных подушках, под разными одеялами. Утром Олег выпутывался из чужих конечностей и, стыдливо прикрывая пах, шёл принимать ледяной душ. Серёжа понимал и не стебал. Утренний стояк у мальчика-подростка дело обычное. Олегу остаётся надеяться лишь на то, что его влюблённый взгляд Разумовский поймёт не скоро. я держу тебя за руку и не болит и вообще ничего больше не болит и в груди вместо сердца динамит динамит, динамит, динамит, динамит Они сидят у Серёжи в комнате (именно у Серёжи, потому что тут ему видите ли проще творить!), по радио из коридора играет Алла Борисовна Пугачёва. — …будь или не будь, — негромко подпевает Разумовский, высунув язык и водя тонкой кисточкой по листку блокнота. — делай же что-нибудь… — Серый, долго ещё? — Волкову кажется, что зря он согласился на эту авантюру и позволил себя нарисовать. Серёжа вон весь в чёрной акварели перепачкался. — Неа, почти готово. — кивает головой Разумовский, продолжая напевать себе под нос. — будь со мной праздником… — Серый! — рявкает Олег, что Серый неожиданно подскакивает и уставляется на него испуганными глазами оленёнка. — Прости. У тебя краска вот тут. Олег тыкает себе в щёку, Серёжа делает тоже самое, но промахивается. — Тут? — Неа. — Вот здесь? — Чуть ниже. — Сюда? — О Господи, чудила, дай я. — Волков подскакивает с кровати и опускается на колени перед другом, сидящем на стуле. Подносит пальцы к щеке и вытирает свежую чёрную краску большим пальцем, чувствуя, как чужое дыхание сбивается. — Вот тут. Олег слышит, как сглатывает Разумовский, косящийся на его губы. Волков двигается чуть вперёд, не убирая с чужой щеки руки, а вторую кладёт на колено. — Олеж…я не могу…я — Шшш, Серёжа, я знаю, всё хорошо. Разумовский приоткрывает рот, чтобы сказать ещё что-то, но быстро закрывает, подаваясь вперёд, зажмурив глаза, впечатавшись в чужие губы. Олег удивлён, нет, Олег в ахуе, Олег не знает, что делать, поэтому он целует в ответ, стискивая колено. Они случайно стукаются зубами в самом начале, но этот поцелуй кажется самым чудесным. Волков задыхается от чужих губ, неуверенных движений и рук, одна из которых поползла в волосы, а вторая крепко сжимает плечо. — Олег… — шепчет Серёжа, когда они прекращают целоваться, и Волков чувствует, как от этого его оттенка голоса, сердце в груди превращается в динамит, взрываясь фейерверком на радость Разумовскому. — Я тебя люблю, Олег. Я. Тебя. Люблю. — А я тебя, Серёж. На следующее утро Разумовский явится на уроки зацелованным и довольным до нельзя. А вечером они сбегут в город на своё первое свидание и будут целоваться на крыше под закатные лучи, в которых серёжины волосы будут гореть. Будет гореть и сердце Олега, смотрящего в лучащиеся счастьем синие глаза.