Озёрный хозяин

Валуны ведут его к воде. Первый камень вырастает из хвойной подстилки раньше, чем Цзинь Лин угадывает просвет среди деревьев. Он спотыкается и падает на четвереньки. Пальцами зарывшись в мох, ощущает влагу, которая кажется предвестником озёрной воды. «Просто был дождь, — возражает в голове сварливый голос, слишком похожий на дядин. — Мох держит то, что земля давно впитала, любой ребёнок догадается. Тоже мне, следопыт. Включай голову, если не хочешь тут сгинуть». «Будто я не знаю», — огрызнулся бы Цзинь Лин, если бы кто мог его слышать, кроме Феи. Собака замирает в нескольких шагах впереди. Её уши беспокойно подрагивают — ловят шорохи. Фее слишком не по себе. Цзинь Лин чувствует: надо показать ей, будто знает, что делать. Он оглядывается, мучительно соображая. Солнце теряется в серой хмари над вершинами сосен, таких высоких, что страшно смотреть вверх. Был бы с ним хоть слабенький артефакт, способный указать путь, и дело мигом бы решилось. Но карманы пусты, только меч болтается на поясе, оттопыривая плащ. Тяжёлая ткань спасает от холода и насекомых — насколько это возможно на проклятом севере — но, главное, прячет меч от враждебных глаз. А здесь, кажется, и деревья смотрят путникам вслед. Цзинь Лин может только довериться пятнам мха. Валуны вырастают там и тут, становятся больше и тянутся непрерывной грядой среди стволов. Клубками свернулись каменные твари из северных легенд. Может, безобидные — но не для него, чужака. Цзинь Лин не боится, но рад, что они спят. Ему ещё нужны силы. На серых боках молчаливо и неподвижно сражаются войска лишайников. Живое на живом. Цзинь Лин топчет их, невольно меняя исход битвы. Сосны мельчают, стволы извиваются, лебезя перед Озёрным Хозяином. Лес выпускает их, уцепив Цзинь Лина за волосы напоследок. Они останавливаются. Фея, дома зовущая их с дядей купаться в любую погоду, здесь замирает у кромки леса. Слишком много воды. Даже ему, выросшему в Юньмэне, среди вечного тихого плеска, — слишком много этой чужой воды, седой и неспокойной. Противоположный берег миражом маячит на горизонте. Валуны отлого уходят в воду. Озеро гладит их холодными пальцами и помалу забирает себе. Некуда спешить — незачем жадничать. Каменные твари и те приносят свою жертву хозяину Озера. О чём бы они ни просили, сейчас его черёд. Цзинь Лин скидывает капюшон. Влажный ветер хлещет по лицу и шее. Хочется вновь укутаться, сжаться в комок, прикинуться тоже камнем. Цзинь Лин стискивает зубы, и плащ падает, укрывая плоскую скалу. Без него легко и холодно. Драгоценные ножны странно белеют на складках грязного ханьфу. Ладонь ложится на рукоять, такую удобную, привычную, будто бы даже тёплую. Дядя не простит. И пусть. Лишь бы снова мог его ругать. Это случилось целую вечность назад. Цзинь Лину пришлось бы думать несколько минут, если бы он решил подсчитать дни. Время для него измеряется в сбитых ногах, в безмолвных северных тварях, в редких поселениях, где им с Феей удаётся иногда перехватить тёплый ужин. Затяжной сон влечёт его петлями и топями. Цзинь Лин уже не сможет вернуться след в след, но он помнит исток, и довольно. — Это будет особая охота — если глава ордена Цзян посчитает её целесообразной, разумеется. Цзинь Лин по пальцам может пересчитать все случаи, когда на его памяти младший дядя и Цзян Чэн беседовали наедине. И каждый раз ему казалось, что жизнь Гуанъяо в некоторой опасности. — Я не могу позволить себе азарта ради гоняться за необычными тварями. Голос Цзян Чэна звенит сталью — голос Цзинь Гуанъяо каплет благоуханным мёдом. — Несомненно. Я бы и не стал беспокоить вас, если бы речь шла о пустом интересе. Но взгляните сюда. Слышится шорох, и Цзинь Лин, боясь вздохнуть, льнёт к дверной щели. Ему стыдно до горящих ушей — но дурное предчувствие не позволяет опомниться и ускользнуть. — Что это? — спрашивает Цзян Чэн. Судя по голосу, то, что он видит, очень ему не нравится. — Доклады четырёх выживших заклинателей. — Сколько всего их было? — Пятнадцать. В долгой паузе Цзинь Лину кажется, что дядя услышит, как его сердце колотится о рёбра. — Быть может, — цедит Цзян Чэн, — главе ордена Цзинь стоит больше времени уделять подготовке своих адептов? — Эти юноши были ко многому готовы, поверьте мне. А теперь их свидетельство поможет подготовиться нам. Цзян Чэн хмыкает. — Нам? — Вам, в первую очередь, — кротко уточняет Гуанъяо. Ночной воздух пахнет грозой. — Мне надоело слушать загадки. — Вы прочитаете все ответы, если уделите час своего времени, — Гуанъяо подвигает отчёты ближе к нему. — Здесь всё изложено подробно, включая наблюдения местных жителей, от молодых до стариков. Если в двух словах, тёмная энергия не стягивается к Озеру. Она расходится от воды на берег по крайней мере на двадцать ли, а вдоль рек, вытекающих из озера — на целые сотни. С каждым годом всё дальше и всё быстрее. Цзян Чэн молчит пару секунд. По движению теней в узкой полосе света Цзинь Лин угадывает резкий поворот головы, а по голосу — напряжённый изгиб бровей: — Ваши юноши так талантливы, что не потрудились сделать отметки на карте? — Карта есть, — следует новый шорох и напряжённое молчание, которое Гуанъяо прерывает едва слышно: — Северо-западный берег не успели осмотреть, как полагается, но самая важная часть в порядке. Здесь никаких сомнений. Цзинь Лин не знает, куда себя деть. Что-то очень важное происходит, а его оставили топтаться за дверью, как ребёнка. Он неосторожно переступает с ноги на ногу — скрипит предательская половица. Дядя резко поднимается. Сердце падает в живот, но Цзян Чэн обращается к Гуанъяо: — Вопрос касается земель ордена Цзян в первую очередь, куда больше, чем ордена Цзинь. Я обдумаю всё до полудня. Благодарю. В благодарности слышится сомнение. Цзинь Лин понимает, что пропал, когда Цзян Чэн направляет Гуанъяо к противоположному выходу: — Пройдите там, так будет удобнее. «И проходи наконец поскорее», — звучит в его словах. Смыкаются створки за спиной Гуаньяо, и Цзинь Лин слышит широкие шаги в свою сторону. Он успел бы убежать, но стоит на месте, вздёрнув подбородок. Имеет право. Почти. Распахиваются двери, рука Цзян Чэна больно стискивает плечо и тянет внутрь. — Совсем стыд потерял? — рывком оправляет ему рукав и складывает руки на груди. — Наследник клана подслушивает под дверью, как скверная прислуга. Позорище! У Цзинь Лина вспыхивают щёки. Смотреть дяде в глаза сложно — он смотрит в лоб, туда, где сходятся над переносицей тонкие складки. — Ты сам виноват! — протестует, выпятив грудь. — Скрываешь что-то важное. Стал бы я иначе подслушивать? — А-а, ну конечно, — едко усмехается Цзян Чэн. — Прошу прощения, я должен был сперва посоветоваться с вами, юная госпожа. — Дядя! — возмущённо вскрикивает Цзинь Лин. Цзян Чэн невесомо хлопает его по губам: — Тихо. Замолчи наконец и отправляйся спать, — и разворачивается через плечо. До сих пор считает, что можно закончить разговор, отправив его в постель. Цзинь Лин забегает вперёд, преграждая дяде дорогу к столу. Тот дёргает бровью: — Ты меня не услышал? — Объясни!.. — спохватившись, Цзинь Лин понижает голос. — Объясни мне, что происходит. Цзян Чэн смотрит в упор. Цзинь Лин хмурится и для верности добавляет злым шёпотом: — Не уйду, пока не объяснишь. — Уйдёшь как миленький, — обрубает Цзян Чэн. — Поздно. Цзинь Лин набирает в грудь воздуха, чтобы возмутиться, но дядя машет рукой: — И научись меня дослушивать наконец! Придёшь завтра утром ко мне. Тогда, может, успокоишься. Утром всё только начинается. Гуанъяо объяснил почти всё самое важное, и Цзинь Лину хватает минутного взгляда на карту, чтобы понять, в чём дело. Щупальца рек тянутся от Озера во все стороны. Два из них замыкают в тиски Юньмэн. — Если адепты ордена Цзинь не ошиблись — а доклады их выглядят убедительно — то у нас остаётся год, не больше. Твари расплодятся вниз по течению, до самых границ Юньмэна. Может, дальше. Не решим проблему сейчас — через год будем выживать. Цзинь Лину нравится, когда дядя, задумавшись, говорит с ним, как с равным. Как с тем, кто понимает, что из двух зол приходится выбирать чаще, чем между правильным и неправильным, что любой план требует поправки на человеческую тупость, что… — Ты слушаешь? Цзинь Лин моргает и чувствует себя дураком. О чём он думает? — О чём ты думаешь? — вторит дядя его мыслям и хмыкает: — Тоже мне, ценный советник. Цзинь Лин вспыхивает. Он тысячу раз пообещал себе, что продумает каждое слово. Докажет дяде весомо и последовательно, что должен отправиться с ним, и это не детский каприз, а разумная необходимость. Но одна ехидная фраза перечёркивает всю выдержку, и с языка срывается нелепое: — Возьми меня с собой. Взгляд дяди холодеет. — Ты это серьёзно? Больше нет причин сдерживаться, и Цзинь Лин несётся бегом по наклонной. — А похоже, что шучу? Если в Озере столько тёмной энергии, сколько тварей там будет? Чем ближе к воде, тем больше! Цзян Чэн кривит губы: — И ты один, конечно, стоишь трёх десятков заклинателей. — Я… — разумные слова заканчиваются, но упрямства в запасе хоть отбавляй. — Может, и не трёх десятков, но троих точно. — Неплохого вы о себе мнения, молодой господин Цзинь. — Если стою меньшего, так виноват тот, кто меня тренировал! Цзян Чэн скалится: — Ищешь повод усложнить тренировки? Ты его нашёл. Не ной потом. — Потом — это после возвращения? Потому что я пойду с тобой. Цзян Чэн закатывает глаза, устало выдохнув. — Мне будет не до тебя. Некогда следить за тобой. Цзинь Лин вздрагивает от возмущения, набирает воздуха, чтобы огрызнуться — но дядя кажется бледнее обычного в ряби солнечного света. Бессонная ночь залегла в тенях под его глазами. Цзинь Лин не слабый ребёнок, он хочет быть тем, за чьей спиной Цзян Чэн сможет спать спокойно. — И не надо! Ты будешь командовать, а я… «Я буду тебя защищать». Слишком громко, чтобы сказать вслух. — …буду рядом, — неловко заканчивает Цзинь Лин. Дядин взгляд холодеет — будто сквозняк пробегает по комнате. — Включи голову хоть на минуту. Это не обычная ночная охота. Незнакомая тварь, огромные расстояния. — Мне рано или поздно придётся… — Замолчи наконец! — рявкает Цзян Чэн. Цзинь Лин, насупившись, сжимает губы. — И не жди, что ради твоих прихотей я стану выставлять себя столь недальновидным. Защищать, тоже мне! — он фыркает. — Подумай лучше, как защитишь клан, когда придёт время. Это удар под дых. — Дядя!.. Цзян Чэн сам понимает, что сказал лишнее, запрещённое между ними по немой договорённости. В его глазах мелькает смятение, но всего на долю секунды. Он рубит напоследок, наверняка: — И чтобы я больше не слышал подобного. Цзинь Лин не приходит попрощаться наедине. Замирает у дверей в дядину спальню — его держит обида и ещё какое-то чувство, щемящее до слабости в руках. Прощаться так — значит допустить, будто Цзян Чэн может не вернуться. Он быстро идёт прочь и знает: дядя слышал его шаги. На пристани почти праздничная суета. Слуги волокут последние тюки и беззлобно ругаются, расталкивая праздных зевак. Заклинатели стоят в лодках. Вышколенная осанка, одежды в защитных символах. Ножны на поясе и шпильки в волосах ловят утреннее солнце. Приятное глазу зрелище, и от этого только хуже. — Сделай-ка лицо попроще. Дядя оказывается рядом так неожиданно, будто из досок пристани прорастает. Цзинь Лин вскидывает взгляд и видит такие же насупленные брови, как у него самого. Долю секунды физически ощущает это сходство — так чувствуешь отражение в зеркале, зная, что каждое твоё движение повторится напротив. Потом Цзян Чэн, хмыкнув, вскидывает подбородок и шагает вперёд. Фея тревожно ворчит, когда он мимоходом треплет её по голове, и льнёт к его руке. Дядя оборачивается всего один раз и только на мгновение. Зеленоватые блики играют на лице, пальцы левой руки машинально оглаживают Цзыдянь на правой. Он не может не вернуться, говорит себе Цзинь Лин. Он не возвращается. Цзинь Лин пересчитывает лодки раз десять, надеясь, что сбился. Четыре из шести. Считать людей ещё страшнее. Уцелевшие адепты ступают на причал, поддерживая друг друга. Цзинь Лин мечется среди них, как в дурном сне, задаёт вопросы, не слушает ответов. Приходит в себя, когда пачкает руки кровью, ухватив кого-то за рукав. Осознание подкрадывается к нему и хватает за горло, как ни отбивайся. — Никто из них не видел, что с ним случилось! Гуанъяо слушает, приподняв брови. Цзинь Лин по горло насытился вежливой скорбью за последние дни. К младшему дяде он шёл, почти мечтая сказать что-нибудь грубое, согнать с его лица идеальное выражение. Но сочувствие Гуанъяо отчего-то не раздражает. Он не делает вид, что глава клана Цзян — его личная невосполнимая потеря, и вообще больше слушает, чем утешает. Цзинь Лин верит, что его поймут правильно. — Дядя может быть жив. Нужно за ним вернуться. Надежда тает в долгой паузе. Гуанъяо, не меняясь в лице, осторожно опускает ладонь ему на руку. — А-Лин, я понимаю, что сейчас ты не можешь желать ничего иного… — Ничего ты не понимаешь! — вскрикивает Цзинь Лин, заранее зная, что предвещает этот тон. Гуаньяо спокойно выжидает, пока отзвенит злой голос, и договаривает: — …Но стоит подождать с решением пару дней, поверь мне. — Пару дней?! — Цзинь Лин чуть не задыхается. Время утекает сквозь пальцы, с каждым часом тревога натягивается тетивой, всё туже и туже, нестерпимо. — Может, он погибнет как раз в эти пару дней! — А-Лин, — Гуанъяо крепче сжимает его пальцы. — Чтобы добраться туда, нужно гораздо больше, чем два дня. Либо уже поздно, либо есть ещё время. Цзинь Лин выдёргивает руку. Ком стоит поперёк горла, и он ни слова не может произнести. «Позорище», — сказал бы дядя. — Твой дядя хотел бы — хочет — чтобы ты рассуждал, как взрослый человек. Чтобы повёл себя мудро и ответственно. Два похода к Озеру унесло слишком много жизней. Немногие из них стоят Цзян Ваньина, но Цзян Ваньин — это всё же один человек. Цзинь Лин лучше него знает, что дядя счёл бы правильным. Он пытается ждать и договариваться — всего сутки, целые сутки. Слишком мало для дела, в самый раз для чьей-то смерти. Нужна неделя, чтобы официально утвердить его новым главой. «Пусть оправится хоть немного». — «Э, кто знает, может, мальчишка только и ждал своего часа». — «Мальчишка, вот именно. Что-то он натворит?» — «А я бы радовался проводить в мир иной такого родственника, хе-хе». Нужен месяц, чтобы подготовиться к новому походу. Сейчас никто не пойдёт за ним. «И лучше бы вам пока успокоиться на этот счёт, молодой господин. Не давайте поводов кривотолкам. И без того иные позволяют себе предполагать, будто вы не в своём уме». Цзинь Лин понимает: хороший глава клана не распорядился бы иначе. Понимает, что сейчас никто за ним не пойдёт. Его рвёт пополам. Дядя сказал бы: «Делай, что должен». «Разве я не должен тебя спасти?» Юньмэн не уйдёт без него под воду, небеса не обрушатся на землю. Если вернётся — когда вернётся — он всё исправит. Тетива звенит, выпрямляясь. Цзинь Лин не берёт с собой почти ничего. Деньги ордена — не его деньги. Довольно личных украшений и нескольких талисманов, без которых не выжить. Цзинь Лин торопится. Ему нужно обогнать время, опередить уходящее дыхание. Он летит на мече, сколько может, потом идёт пешком, чтобы не проглядеть следы пропавших заклинателей. Надеется следовать вдоль реки: так быстрее. Но в первую же ночь понимает, что ошибся, и сам удивляется, как протянул до рассвета. Твари кишат у воды, удивительно скрытные и злобные. Прячутся в зубастой осоке, делят с чайками трапезу на валунах, мешая с россыпью рыбьей чешуи тонкие детские кости. Обходят ловушки, но редко нападают, хотя, кажется, следят за ним неотрывно. Цзинь Лин не хочет знать, чего они ждут. Местные жители смотрят хмуро и не доверяют незнакомцам. За порог не приглашают, за еду и разрешение поспать на сене дерут втридорога. На расспросы не отвечают. Цзинь Лину попадается только одна разговорчивая старушка. Он спрашивает о лодках, поднимавшихся по реке. «Кто-то видел, — кивает женщина и добавляет, глядя в сторону: — Ночью в воду била молния». Цзинь Лин, внутренне вздрогнув, просит рассказать о твари. «Его называют Озёрный Хозяин, — говорит она. — Берёт, что хочет, потому что всё здесь его — вся вода и всё вдоль воды». Цзинь Лин в благодарность оставляет ей один талисман. Остальными платит в предпоследней деревне. Последнюю обходит стороной. Цзинь Лин шагает с берега на высокий валун, наполовину ушедший в воду. За спиной плещет узенькая полоска волн. Он пересёк границу. Стальная рябь глядит на него сотнями слепых глаз. Равнодушными, холодными. (Страшными). «Всё здесь его — вся вода и всё вдоль воды». — Дядя — не твой, — говорит Цзинь Лин сквозь зубы. Голос охрип после долгого молчания, но в приозёрной тишине звучит громко до кощунства. Он отстёгивает меч с пояса и двумя руками протягивает над водой. Руки подрагивают — от тяжести, разумеется. — Ты обыкновенная злобная тварь, я и не таких убивал! — возвышает он голос. — Так что правильно делаешь, если боишься выйти! Замирает, прислушиваясь к плеску волн. Переводит дыхание. — Если всё видишь и слышишь — я принёс тебе выкуп. Ты можешь хоть всё живое утащить под воду, но таких мечей в твоих жалких владениях не делают. Суйхуа будто светится, поймав отблески солнечного неба. Горло сводит, и пальцы не желают разжаться — слишком привычно лежит на ладони первое оружие, к которому он прикоснулся в жизни. Память об отце. У Цзинь Лина не осталось воспоминаний, похожих на сны из детства. Только меч и дядины рассказы. Да жгучая горечь под сердцем, приходящая к ним одновременно. Тогда они подолгу молчат, стоя рядом, зная, что чувствуют одинаково. От этого не легче, но этого достаточно, чтобы держаться на плаву. — Такой меч стоит живой души! — кричит Цзинь Лин. Слова предательства режут ему глотку изнутри. — Забери его — отдай мне дядю. Слышишь, ты? Мне нужен самый главный из тех, кто к тебе пришёл. Тот, кто доставил тебе больше всех проблем. Дядино лицо встаёт перед глазами, как вспышка молнии: окровавленный оскал, искрящий Цзыдянь. Ярость поднимается в груди отражением его ярости. — А не хочешь отдавать — выходи и сразись со мной! Узнаешь, от чего отказался! — Цзинь Лин, выхватив меч из ножен, рассекает воздух. — Ну, я жду! В мёртвой тишине одинокая чайка заходится визгливым смехом. Промозглый ветер мягко ложится ей под крыло. Глухая вода облизывает камни. Кровь приливает к лицу. Цзинь Лин, спрыгнув с валуна, топчет воду ногами. — Ты просто боишься, боишься! Мерзкая тварь, какой ты хозяин после этого?! Выходи! Он падает, оскользнувшись на камне. Ударяет рукой по волнам и замирает, тяжело дыша. Наконец-то чувствует холод. Нос Феи тычется ему в щёку и кажется тёплым по сравнению с водой. Вбросив меч в ножны, Цзинь Лин шлёпает на сушу. Садится на камень, Фея жмётся к нему, пытаясь согреть. Цзинь Лин быстро и крепко обнимает её за шею. Сможет она добраться до Юньмэна, если что-то с ним случится? Сможет, конечно, его самая умная на свете собака. Цзинь Лин опрометчиво смотрит ей в глаза — и сердце пропускает удар. Сможет, но уйдёт ли без него? Он раздевается до нижней рубашки, медленно складывает одежду на камни, но бесконечно тянуть время нельзя. Цзинь Лин оборачивается к Фее. — Сидеть! Она слушается, но смотрит настороженно. «Я-то сижу, а ты куда?» Цзинь Лин с мечом в руке заходит в воду. Оборачивается, услышав движение, — Фея, приподнявшись с места, трогает волны лапой. Ловит его взгляд и снова опускается на хвост. В голубых глазах — бесконечная собачья вина. Внутри всё сжимается, но Цзинь Лин хмурится и машет рукой: — Сиди там. Фея садится ровнее и скулит. «Возьми меня с собой, я умею плавать, ну пожалуйста». Интересно, дядя так же себя чувствовал, когда Цзинь Лин пытался увязаться за ним? Броситься бы к Фее, обнять бы снова, объяснить, что она ни в чём не виновата. Цзинь Лин только смягчает голос. — Умница, — трудно говорить уверенно, когда зубы стучат от холода. — Позови на помощь, если я не вернусь. Движение согревает его — холодно, но терпимо. Цзинь Лин гребёт одной рукой, второй прижимает к себе Суйхуа. Впереди из воды выглядывают гладкие пологие скалы. С отмели он позовёт Озёрного Хозяина ещё раз. Со дна поднимаются длинные водоросли. Цзинь Лин старается держаться в стороне, но скользкие стебли появляются справа, слева и впереди, окружая скалы. Он плывёт напролом, раздвигая их руками. Ощущение неправильное: не должна озёрная трава быть такой жёсткой. Что-то цепляет его за ногу. Тугая петля охватывает лодыжку. Стебли движутся, тянутся в его сторону, закручиваясь омутом. До отмели жалких два чжана, он должен прорваться, лишь бы вниз не утащило. Цзинь Лин обнажает меч и рубит под водой наугад. Нога освобождается, но другой стебель обвивает рукоять Суйхуа. Цзинь Лин сам предлагал обмен, но грабить себя не позволит. — Сначала верни дядю, — пыхтит он сквозь зубы. Обеими руками хватается за меч и гребёт ногами изо всех сил. Два стебля стягивают ему запястья, намертво прикручивают пальцы к рукояти. Цзинь Лин вскрикивает, выпуская воздух. Водоросли, будто поджидавшие момента, дёргают вниз. Он извивается, но за воду не уцепишься. В облаке пузырей надвигается свинцовая глубина. Стебли струнами тянутся вниз и растворяются в бездне. Задыхаясь, Цзинь Лин сжимает губы, но чувствует: сейчас вдохнёт. Что-то тёмное проступает впереди, темнее, чем бездна. Оно кажется неподвижным, но оказывается рядом, стоит моргнуть. Разметались по воде грозовые одежды, и пляска пурпурных искр оттеняет бледное лицо. Цзинь Лин в немом крике распахивает рот. Вода обжигает грудь, он отчаянно дёргается, стебли режут запястья, перекрутившись, разворачивают его спиной ко дну. Пузыри убегают к серому свету. Цзинь Лин слепнет, но чувствует, как сильные пальцы вплетаются ему в волосы на затылке, заставляют запрокинуть голову. Неправильно-сухие губы прижимаются к его губам. Чужое дыхание проталкивает воздух в горло. Воздух свежим озёрным ветром заполняет его, вытесняя воду. Становится легко, и стебли размыкают петли, и боль сменяется ощущением полёта где-то в области золотого ядра. Мир крутится с ног на голову, Цзинь Лин на миг теряется в пространстве. А потом понимает, что может дышать. Он стоит на ногах. Упругие мостки сплетены из водорослей, стебли тянутся вниз, к сереющему свету. Туда же убегают последние пузырьки, сорвавшиеся с его губ. Суйхуа тянет его руку вверх, стремясь в темноту над головой. Над мостками парит трон из гладкого чёрного топляка, напоминающего металл. Цзинь Лин ощущает себя одним из толпы, расступившейся полукругом. Безмолвные фигуры рыбаков, заклинателей и странные полупрозрачные твари среди них, похожие на людей и не похожие в то же время, — все смотрят вверх, на фигуру Озёрного хозяина. Цзинь Лин не сразу решается поднять взгляд. Дурное предчувствие давит на плечи толщей воды. Он знает, что увидит, и всё равно не готов. У Озёрного хозяина дядино лицо. Цзинь Лин подаётся вперёд. Прозрачная рука ловит его за плечо, тварь укоризненно прикладывает палец к губам. Цзинь Лин толкает её в ближайшего рыбака. По телам призраков бежит рябь, и весь полукруг коробится и ропщет. — Как ты смеешь?! — кричит Цзинь Лин. Вода странно глушит голос, но он знает, что все его слышат. — Боишься показать настоящий облик, так воруешь чужой? Как ты… Бледное лицо оборачивается к нему. В дядиных глазах пляшут молнии. — Как я смею? — повторяет он с расстановкой. — Дождись своей очереди, молодой господин, и вспомни-ка о манерах. Цзинь Лин до белых костяшек сжимает рукоять Суйхуа. Лицо можно подделать, но дядин взгляд, дядины ядовитые интонации, каждую черту: изогнувшиеся губы, приподнятую бровь — способна ли нечисть на такое? Разум говорит: конечно, способна. Но в груди уже поднимается буря — радость, острая, как боль. Он не может пошевелиться, потому что не знает, что должен сделать. Призраки тянут обратно в полукруг. Цзинь Лин замечает, отступая: его собственные руки выглядят более плотскими, осязаемыми по сравнению с руками утопленников. Он ещё жив. Дядя спас его. Стал бы это делать Озёрный хозяин, в свите которого ни одной живой души? — Идёт суд, — шепчет на ухо заклинатель, к счастью, незнакомый. Цзинь Лин скорее чувствует слова, чем слышит, будто звук расходится волнами по воде. Над мостками извивается прозрачная тварь, как рыба, бьющаяся в сети. Присмотревшись, Цзинь Лин понимает: завихрения воды держат её в плену, не позволяя сбежать. Он решается окликнуть стоящую рядом тварь. — У вас всегда был этот Хозяин? — спрашивает, старательно не глядя в белёсые глаза. — Хозяин всегда был. Сначала один, потом другой. Кто победил, тот и хозяин. Голос Цзян Чэна гремит на незнакомом языке. Так звучит далёкая гроза, так разбиваются о скалы невидимые волны. Так грохочет сердце Цзинь Лина. — Этот торговал человечьим мясом, — общительный демонёнок тычет перепончатой лапой в преступника. — Хозяин запретил есть людей. Кроме тех, кого сам нам отдаст. Цзинь Лин, как ему казалось, немало повидал на ночных охотах, но от чавкающего звука к горлу подкатывает тошнота. Огромный пузырь, вырвавшись из тела твари, уносится вниз. Всё, что осталось, поднимается кверху и долго ещё белеет в темноте. — Теперь ты, если так не терпится. Цзинь Лин вздрагивает, когда понимает, что дядин взгляд устремлён к нему. Он медленно выступает вперёд: то ли вода противится движениям, то ли ноги не слушаются. — Пришёл сразиться с Озёрным хозяином — так исполняй угрозы. Цзян Чэн поднимается с трона. Серебряный венец на его голове ловит искры Цзыдяня. Рукава тёмных, серебром расшитых одежд вьются крыльями по воде. Ноги так и не касаются мостков — здесь вода подчиняется его законам, не наоборот. Их с Цзинь Лином лица теперь на одном уровне, и дядя наконец кажется настоящим. Спокойнее от этого не становится. Цзинь Лин трясёт головой: — Я пришёл забрать тебя! — Ты заберёшь меня, если победишь Озёрного хозяина вот этим мечом, которым тебе хватило совести торговать, — усмешка Цзян Чэна подобна лезвию, и Цзинь Лин не может отделаться от чувства, что ранит она их обоих. — Ты сам предложил условия. Теперь отвечай за свои слова. Цзинь Лин думал, что ему было страшно раньше: когда отправлялся в путь, когда они с Феей ночевали вдвоём посреди леса, когда водоросли тянули на дно. Теперь совсем иной страх наполняет его холодом: если он проиграет, дядя не вернётся. Это значит, проигрывать нельзя. Толпа расступается. Выплывают из мрака и смыкаются вокруг них широким кольцом бледные огоньки. Цзыдянь мерцает пурпуром, но остаётся кольцом на дядином пальце. Цзян Чэн обнажает Саньду — Цзинь Лин узнаёт его меч, как ни сбивают с толку причудливые блики и тени. Сталкиваются клинки — сверху, в стороне, снова сверху. Вместо искр опадают им под ноги пузыри, будто от ударов закипает вода. Цзинь Лин блокирует тяжёлый удар. Суйхуа вибрирует. Кажется, немного ещё, и он опустит руки, не выдержав, но — нельзя. «Нельзя!» — мысленно прикрикивает на себя Цзинь Лин. Собрав силы, отталкивает чужое лезвие. Удар, удар, удар — вибрация воды вместо звона. Цзинь Лин отступает — шаг, шаг, шаг назад. Вода замедляет движения, завивается вокруг лезвий и потоками бьёт по лицу. Саньду жалит его в скулу. Цзян Чэн холодно щурится. «Этому я тебя учил?» — вопрошают его глаза. Цзинь Лин бросается вперёд. Чужой меч скользит по его плечу, но это малая жертва, и боли он почти не чувствует. Обрушивает на дядю вихрь атак, и тот шагает назад. Кажется, ещё немного — но опрометчивое торжество смазывает последний удар. Цзян Чэн отводит его клинок в сторону, делает сложное движение — Цзинь Лин уклоняется, спасая глаза, а в следующую секунду боль обжигает запястье, и Суйхуа, выбитый из его руки, легко скользит вверх. Цзинь Лин, замерев, провожает его взглядом. Внутри разливается холодная пустота, будто тёмная вода снова переполнила его. Цзян Чэн вскидывает руку. Суйхуа замедляет движение и послушной рыбкой, рукоятью вперёд, плывёт дяде в ладонь. — Что ж, — хмыкает он, — сделке не бывать. — Это не честно! — вскрикивает Цзинь Лин. К лицу приливает жар, но плевать на манеры, теперь уж точно. — Ты… ты жульничал! Это магия! — Значит, магия заставила тебя пропускать удары? Они замирают, сцепившись взглядами. Цзинь Лин, вскинув подбородок, стискивает челюсть. Он хочет, чтобы дядя разозлился, напал снова, дал ему второй шанс — но Цзян Чэн, перехватив меч за клинок, протягивает ему: — Возьми. И чтобы я больше не слышал, что ты торгуешься с тварями. — Ты не тварь! — протестует Цзинь Лин. Цзян Чэн кривит губы: — А кто же? Рукоять Суйхуа тычется Цзинь Лину в живот. Он прячет меч, не сразу попадая в ножны: каждую мышцу наполняет позорная слабость. — Я не уйду, — говорит он. Цзян Чэн, смерив его тяжёлым взглядом, оборачивается и машет рукой: — Исчезните все. Призраки тают, распадаясь на струйки, демоны уплывают стайкой рыбок. — А суд? — глупо спрашивает Цзинь Лин. — Подождёт до завтра. — Надо же, пренебрегаешь долгом? — Ты и так всё сорвал своими выходками, — огрызается Цзян Чэн, но что-то в его голосе смягчается. Они молчат, стоя напротив друг друга. Трудно смотреть ему в лицо, и Цзинь Лин озирается по сторонам. Кругом тёмная пустота, и будто бы стало ещё тише. — Тут ужасно, — говорит Цзинь Лин. «Ты не должен тут оставаться». — Очень вежливо, — цокает языком Цзян Чэн. — Ты и половины не видел. — Половины всех ужасов? — Совсем распустился без меня, не успело месяца пройти? Выгнать бы тебя! — Цзян Чэн разворачивается к нему спиной и через плечо бросает: — Пойдём. Жилище озёрной нечисти напоминает город. Мостки тянутся, сколько хватает глаз, наверху и внизу. Вереницы бледных огней покачиваются над ними, заменяя фонари. Неупокоенные души и прозрачные твари прогуливаются вдоль улиц и торгуются на перекрёстках. Цзян Чэн скользит над мостками, сложив руки на груди. Цзинь Лин быстро шагает за ним. Можно подумать, они спешат по важному делу, на ходу обмениваясь резкими фразами. — Надеюсь, ты понимаешь, что дважды чуть не умер сегодня, — говорит Цзян Чэн. — Можно подумать, ты бы меня убил. — Я — нет, — обернувшись, дядя красноречиво смотрит на его руки. — А вот это пусть будет тебе уроком. Цзинь Лин прячет под рукава красные полосы на запястьях. — Зато если б не водоросли, меня бы здесь не было. — Умник!.. — А второй раз? — Так и не научился думать головой? — дядя раздражённо отворачивается и молчит шагов двадцать. — Ты видел, сколько их было на суде вокруг тебя? — Но они тебя слушаются! — В отличие от тебя! Цзинь Лин смолкает, оглушённый запоздалым пониманием: твари боятся дядю, признают его Хозяином, но даже у сильного правителя подданные не безупречны. — Их трудно контролировать, да? — спрашивает Цзинь Лин глухо. — Трудно или нет, я могу это делать. И Юньмэн в безопасности, пока я их контролирую. Цзян Чэн замедляет шаг. Мостки впереди обрываются. Дядя становится к бездне спиной и смотрит ему в глаза. — Нет других вариантов. Ты ещё ко многому не готов, как мы сегодня выяснили. Цзинь Лин давится возмущением, но у дяди в глазах мелькает что-то надломленное. Он быстро отворачивается. Говорит в пустоту: — Возвращайся домой. Цзинь Лин шагает к нему и разворачивает к себе за плечи. — Ты!.. — дядя возмущённо вскидывает брови, но Цзинь Лин обнимает его. Цепляется крепко, отчаянно, как в детстве, и чувствует, что не сможет отпуситить, что бы с ним ни сделали. — Я не уйду, — шепчет, зарывшись лицом в волосы, непривычно стекающие по плечам. — Не уйду, не уйду… Цзян Чэн кладёт ему ладонь на затылок. — Успокойся, — голос звенит холодной сталью, а внутри теплеет. Цзинь Лин упирается в дядино плечо подбородком и бессмысленно смотрит, как впереди и сверху в бездне зажигаются огоньки. Выходят на охоту безглазые твари, не видящие собственного света. К счастью, их серые тела во мраке не разглядишь. Дядя берёт его за плечи и, жёстко отстранив от себя, холодной ладонью касается лба. Цзинь Лин открывает глаза на берегу. Фея, поскуливая, лижет ему щёку. Скала холодная, мелкие камни впиваются в лопатки. Он садится рывком. Смеются чайки, серая вода гладит валуны. Суйха лежит рядом, а в кулаке он до боли сжимает что-то маленькое, нагретое теплом ладони. Цзинь Лин опускает взгляд — и будто бы снова вдыхает воду. Боль разливается в груди, холодная и жгучая одновременно. В руке он держит дядин Цзыдянь. Первый порыв — подскочить на ноги и запустить кольцо в озеро. Пусть дядя выйдет и поколотит его за это. Только пусть выйдет. Цзинь Лин уже замахивается, но опускает руку — медленно, через силу. Нельзя. — Я вернусь, ясно тебе?! — кричит он. — И не надейся, что снова меня победишь! «Я тебя заберу». Чайки хохочут. На губах солоно. На обратном пути водные твари его не тронут.