Защита с обвиняющей стороны

Дорогая Рут! Как дела, родная? Не одиноко ли тебе? Помню, когда я однажды спросил, не скучаешь ли ты без меня, ну, если работы много, ты посмеялась, что в небе тосковать некогда. Хорошо, если так – не надо тебе тосковать. А я вот только что пришёл из зала суда. Что за процесс был, тебе объяснять не надо... Устал просто невероятно ещё до начала заседания – накануне весь вечер писал речь в защиту этих ребят, потом до хрипоты спорил с Драгомиром, который доказывал мне, что я как обвиняющая сторона на это не имею права... Я с горем пополам сумел его переубедить и сегодня с утра произнёс эту несчастную речь. Почему «несчастную»? Да потому что от неё толку было чуть. Нет, какой-то толк был – с пятерых обвинения сняли, а Тасичу, с которым случился сердечный приступ прямо в зале суда, дали не двадцать лет, которые ему грозили, а семь. Ну а дальше что? Если в Загребе тридцать человек так и будут выполнять работу шестидесяти, да с радаром, установленным на честном слове, то в системе-то ничего не изменится. Ты не думай, я не сдаюсь – я собираюсь поворошить мировую общественность, организовать петицию в защиту Тасича... я так этого не оставлю. Рут, милая, ты-то хоть на меня не злишься? Лезу тут из кожи вон, чтобы оправдать Тасича, хотя у меня, казалось бы, все причины есть, чтобы стараться швырнуть его за решётку... Драгомир вон смотрел на меня как на сумасшедшего. Остальные не смотрели только потому, что они не знали о наших отношениях. Они считают, что я приехал исключительно как адвокат твоей семьи. Понимаешь, я ведь видел этих ребят каждый день на процессе. Разумеется, они перепуганы до смерти – двадцать лет тюрьмы грозят, ещё бы им не бояться! – и оправдываются изо всех сил, поэтому, даже если бы я захотел найти конкретного виновника, то не смог бы. Ну смотри, Тасич уверяет, что Пелин из среднего сектора сообщил ему детали курса DC (того, второго самолёта) с запозданием – а Пелин клянётся, что сделал это вовремя. Кто прав, теперь уже не докажешь, но я не хочу обвинять и того, кто врёт. Виновата эта х свол долб (прости, Рут, я помню, как тебе не нравится ругань) безнадёжно устаревшая система их работы, из-за которой они и очутились на скамье подсудимых. Серьёзно – вести целый сектор самолётов в одиночку с неоткалиброванным радаром? С этим Шерлок Холмс бы не справился, чего уж говорить о каком-то Тасиче. И если этот бардак в загребском аэропорту будет продолжаться, завтра, послезавтра или через пять лет на моём, а главное, на твоём месте окажется кто-нибудь ещё. А ребята-то на самом деле неплохие. И это тяжелее всего на самом деле, мне тоже было бы гораздо легче последовать совету Драгомира, выбрать себе отдельного виновника и ненавидеть исключительно его. Но как вспомню, что им пришлось перенести, так любая злоба на них пропадает... Они ведь видели происходившее в реальном времени. Когда Тасич говорил, как самолёты исчезли с радаров, я видел его глаза – такой ужас в них, такая беспомощность, даже теперь, больше полугода спустя... Драгомир свозил меня к полю в районе Врбовца – я знаю, он хотел меня только поддержать, но я не смог там пробыть и двух минут. Там до сих пор лежат эти обломки... Из-за того, что в течение разбирательства я выслушивал показания всех, кто имел к случившемуся хоть какое-то отношение, мне пришлось узнать едва ли не посекундно, как всё произошло – под каким углом врезались, что когда разрушилось... Боже! Я теперь вижу это в кошмарах. Если бы у меня тогда утром заглох мотор по пути в аэропорт, если бы ты проспала и опоздала на рейс, если бы ты накануне поругалась с руководством и уволилась, если, если... Помню, когда мы с тобой начали встречаться, многие «доброжелатели» уверяли меня, что мне не стоит связываться с девушкой вдвое меня моложе и что конец у наших отношений будет обязательно трагический (так и говорили). Ну что ж, хотя и не в том смысле, который вкладывали в эти слова они сами, но они невольно оказались правы... Ты, такая юная, весёлая и счастливая, погибла в чужой стране из-за глупого стечения обстоятельств и безалаберности местного руководства. Почему я тебе пишу? Глупо, сам понимаю, логики никакой – если человек верит в то, что души умерших живы, то непонятно, зачем писать им материальное письмо, а если не верит, то вообще о чём разговор? Нет, я знаю, что ты просто должна быть жива, невозможно, чтобы твоя улыбка, твой весёлый голос, твоё любящее сердце исчезли насовсем. И вот потянуло меня именно сесть и написать. Просто написать, как написал бы я тебе год назад обыкновенное письмо, о процессе, который не имел бы к тебе никакого отношения... Может, дело ещё в том, что после отповедей Драгомира меня самого одолели сомнения – а правильно ли я себя вёл? Вдруг я действительно вконец сошёл с ума или очерствел за последние месяцы? Рут, любимая, может, зря я заступался за этих диспетчеров, может, лучше было бы, если бы они заплатили за твою жизнь и за всех остальных по полной строгости местных социалистических законов? Вот написал, и самому видно, какой это бред. Да если бы диспетчеры были сами по-настоящему виноваты – я бы не успокоился, пока бы им не влепили не то что двадцать, а пожизненное!.. Сейчас я немного прервался – позвонил по международной связи твоей матери, я обещал ей вечером сообщить, чем закончился процесс. Она согласилась со всем, что я сделал и собираюсь сделать, и напомнила мне, как ты всегда жалела эти небогатые аэропорты с их дряхлой техникой, чуть ли не довоенными самолётами, вечными перебоями в связи... По её словам, ты бы тоже встала на мою сторону. Завтра мне пора домой. Драгомир (потом к нему присоединились пять оправданных диспетчеров) пытался уговорить меня остаться посмотреть Загреб, но вот на это у меня точно нет настроения... До сих пор каждый раз, как лечу нашими авиалиниями, высматриваю тебя среди стюардесс. Помнишь, как мы первый раз так и встретились, на самолёте? Ты тогда только-только начала работать и очень волновалась, что в чём-то ошибёшься. Как сейчас помню, это был утренний рейс в Париж, народу было мало, вот мы и сумели поговорить. Я пригласил тебя пообедать в ближайший твой выходной, но и не думал, что ты согласишься – зачем такой прелестной девушке, как ты, лысеющий зануда-адвокат? А ты взяла да и согласилась... Я так люблю вспоминать четыре года, что мы с тобой провели вместе (помнишь, нам казалось, что мы знакомы так долго? Так вот, теперь я думаю, что эти четыре года были мучительно короткими), что теперь восстановил в памяти едва ли не каждый день. До свидания, любимая. Я очень хочу надеяться, что когда-нибудь я заслужу то, чтобы с тобой встретиться. Всегда твой Ричард.

***

Ричард Уэстон долго сидел за столом, вертя в пальцах ручку. Дневника он отродясь не вёл, а письма ему писать было некому. Вот уже который месяц некому. На мгновение он даже живо представил себе письмо, которое написал бы Рут, если бы его только можно было отправить. Что, если все эти его попытки оправдать диспетчеров – действительно предательство по отношению к любимой? Письма, конечно, он не написал, а вместо этого, махнув рукой на стоимость международного вызова, дозвонился до миссис Педерсен и рассказал ей о суде, его итогах и своих планах на будущее. – Вы правильно всё сказали на суде, мистер Уэстон, – после недолгой паузы сказала она сиплым от слёз, но всё же уверенным голосом. – Если вам удастся добиться, чтобы эти югославы хотя бы поставили у себя нормальный радар, я... я, по крайней мере, буду знать, что другие девочки будут спокойно возвращаться к своим матерям. – Спасибо, миссис Педерсен. Клянусь вам, что я этого добьюсь, – ответил Уэстон. Они ещё немного поговорили, повспоминали Рут – недавно была годовщина начала её работы в «Британских авиалиниях». Когда миссис Педерсен отключилась, Уэстон сразу отправился спать – его самолёт вылетал рано утром, и на сон ему всего-то оставалась пара часов. Несмотря на тяжёлый и почти не принесший успеха день в суде, ему стало чуточку полегче.