Момент сомнения

      Закрыв дверь в свою комнату, Папс наконец таки выдохнул с лёгкой усталостью, скатившись по стенке на пол. Его комната была своеобразной крепостью, как и для любого другого человека или монстра, но для Папайруса это был небольшой дворец на тысячи замках, куда, без надобности, никто не войдёт, чисто из уважения к личному пространству, которого требовала грозная табличка на двери скелета… Несколько табличек. В этой крепости он мог обдумать завтрашний день, подумать о чём-то высоком, великом, прекрасном, превосходном — о себе, если быть точнее.       О великом себе… Великом. Что значит слово «Великий» вообще? Высокий? Он высокий! Но Андайн тоже высокая, даже выше… Она более великая? А Санс? Он низкий, но при этом казался высокому скелету крутым парнем на своё уровне… Великий в делах? Великий по поступкам! Выделившийся среди остальных каким-то поступком… Что сделал тогда Папайрус для того, чтобы выделиться? Ну, он действовал во благо всем! Он совершенствовал себя, хотя куда, казалось бы, лучше? Есть куда… Он не спас за свою жизнь никого от смерти, не участвовал в боях один на сотню, не заставлял кого-то стать счастливее. Или всё же? Санс счастлив, когда видет его улыбку и рвение к новому… Андайн счастлива, когда у Папайруса что-то получается лучше, чем вчера. Эти двое рады видеть его счастье… Значит, быть великим — радовать других своим сиянием? Он это делает! Значит, он великий по истине? Нет… Это сильно легко.       Встав с нагретого места у двери, где он, казалось, провёл минуты 2, хоть кости болели так, словно Папайрус провёл без движения час или два… Скорее всего, они болели так из-за сегодняшней тренировки… Андайн не стоило так дерзко мешать еду в кастрюле… Видим, какой-то из законов физики вызвал взрыв, разорвав бедную посуду на кучу осколков. Неприятно… В конце концов, парень открыл шкаф с одеждой, тут же морщась поправляя неровно лежащую толстовку, Бог знает сколько лежащую там бесхозно, гордо ставя руки в бок, гордясь тем, какой он чистоплотный. Может ещё и это делало его крутым? Нет. Санс — самый ленивый к уборке монстр, но при этом его любят абсолютно все в городе, и даже за его пределами. Нет! Он не станет пренебрегать идеальным порядком своей комнаты ради этого. Может быть… *Папайрус кинул толстовку на пол. Теперь это можно считать точно половой тряпкой. *… *Что теперь?       Глядя на лежащую на полу одежду, становилось тошно. Глаз нервно задёргался, показывая всё его отвращение к этой толстовке, которую тот сам и бросил секунду назад. Более крутым он себя не почувствовал, так что можно было с чистой совестью положить её в корзину для стирки. Мало ли, что за вирусы могли быть на полу? А вдруг ковровые клещи?! Он не позволит этим тварям расплодиться в его одежде! Одежда… Может одежда делала его крутым? Тут уж точно однозначное «Да»! Папайрус посмотрел на себя в зеркало, висящее с обратной стороны дверцы шкафа, начав вертеться по часовой и против часовой стрелки, разглядывая в себе каждую деталь… Такой то одежды ни у кого не было! Нет… Это, скорее, индивидуальность. Но проявлять индивидуальность — круто, разве не так? Отчаянно вздохнув, скелет слабо помотал головой в ответ на рассуждения выше, и протирая большим и указательным пальцем глаза, закрыл шкаф, а с ним и скрывая зеркало, вид которого из разу в раз был противнее прошлой встречи. Размышления по поводу всего этого отнимали очень много сил, даже больше, чем ежедневные тренировки.       Буквально уронив себя на кровать лицом в подушку, Папайрус вновь задумался… И вновь на ту же тему — что нужно для того, чтобы хотя бы чуть-чуть стать крутым? Дышать стало труднее, так что тот повернул голову вправо, осматривая свой почти-рабочий-стол. Фигурки различных героев: людей, монстров, диковинных животных из какого-то детского мультика… «Ой, прошу прощения! Из аниме!» — монстр недовольно обнял подушку, вспоминая фанатизм своей подруги по этой теме, он лишь закатывал глаза, когда она снова начинала рассказывать о чём-то новом из этой темы, увы, или к счастью, ему это не особо было по душе, хотя видеть увлечённость девушки — как услада для ушей и глаз, столько эмоций она никогда больше не излучала, имеется в виду, положительных, искренне детских, а не воинственных воскликов и желания погрузить мир в вечный мрак и разруху… С какой-то стороны, он тоже, в таком случае, был пассивным любителем аниме. Может это делало его крутым?       Размышления о великолепном прервал отвратительный звук, доносящийся из гостинной… Он ужасно резал уши, что даже подушка, накинутую на голову, не могла спасти Папса от этого отвратительного рокота. В конце концов, не выдержав, парень вскочил с кровати, с агрессией отворяя двери, чуть ли не срывая её с петель… Звук стал громче. Что же это было? Ох… Старший братик нашего героя снова уснул не дойдя до своей комнаты, на диване внизу, и именно его храп раздавался ужасным эхом. Выйдя на лестничный проём, Папайрус уже хотел закричать, напрягая все возможные вены на лбу, если бы они вообще были: — Санс! Ты не мог бы!..       Но не стал. Его крик бы разбудил брата, а он так сладко спал, распластавшись в самой дискомфортной позе на свете… А зачем его будить?       Облокотившись об перегородку второго этажа, ложа руки друг на друга, а за тем вовсе подпирая черепушку одной из них, монстр невольно, мягко улыбнулся, словно умиляясь милому щеночку, каким, честно говоря, Санс иногда являлся.       Постояв так ещё с минуту, Папс направился в комнату сожителя, переборов свою ненависть ко всему этому бардаку, принявшись нормально застилать разобранную на отдельные части постель, собирая покрывала, подушку, наволочку от подушки, по всей комнате, в конце концов бросая давно испачканное постельное бельё в бельевую корзину, а на место, где должны были находиться эти тряпки, постелил набор, который должен был достаться ему. Ничего, для своего крутого брата, Великий Папайрус с удовольствием пожертвует своей чистотой! Пусть этот комплект и будет уже следующим утром в таком же состоянии, как и тот, сваленный ранее в одну кучу набор грязных простыней. Это не страшно, мусор можно убрать, мусор можно выбросить, но никак нельзя изъять из монстров то, что делало их собой: из Андайн не убрать её целеустремлённости, её резкого перепада настроения совершенно в спонтанный момент; из Санса не вытащить никакими силами его глупый юмор, его дурашливость и отсутствия какой-либо серьёзности… А из самого Папайруса? Что нужно убрать из него, чтобы он перестал быть собой? Важно ли это вообще? Имеет ли он такую черту, или за 19 лет он всё ещё не нашёл эту особенность?       Закончив расстилать постельное по матрасу, Папс вновь окинул комнату взглядом… Что-то в этом бедламе было родным, не таким, как та брошенная на пол толстовка. Что-то эстетическое? Что-то, что соответствовало ауре хозяина. Может быть, здесь даже не требовалась уборка… Выйдя из комнаты, тот осторожно спустился, стараясь не скрипеть половицами. Санс уже не так грозно сопел, скорее, это было посапывание маленького ребенка, которому нужна любовь и забота.       Представив всё очарование этой картины, Папайрус осторожно подсунул свои руки под тел брата, ловко, но с долей некой ювелирной опрятности подхватывая на руки, интуитивно поправляя его положение, думая, как бы донести это тяжёлое, твою мать, создание до его комнаты, не потревожив младенческий сон. К счастью, не произошло ужасного — он не споткнулся о ступень, его руки не отвалились от внушительного веса, и сопящий комок, даже не снявший своей куртки, ухом не повёл… бы, быть у него ушам.       Дверь оставалась приоткрытой, так что войти не составляло никакого труда даже с занятыми руками… Ещё к одному счастью, не произошёл случайный БоНъК головой Санса о дверной проём, как в тот раз (хотя он и от этого не проснулся даже мимолётно). Удивительно, но чистая постель казалась даже отвратительной в этой обстановке, нужно было либо всё убрать, либо растормошить…       Положив тело на кровать, Папайрус, всё же, осторожно снял куртку, думая отправить и её в стирку. Так приятно пахнет… «Стоп! Это запах быстрой еды?! Боже, ну и мерзость! Почему нельзя поесть дома?!» — кричал у себя в голове парень, вырванный из эстетики, отказываясь осознавать, что запах лёгкого пота и фастфуда был родным.       Укрыв брата тёплым, но всё ещё лёгким одеялом, Папс ещё минуту смотрел на спящего, надеясь, что тот не проснётся сегодня, может быть, за эту ночь достаточно выспавшись, и завтра Санс наконец таки займётся своими треклятыми головоломками, на случай, если какой-то человек всё же явится. Они станут первыми, кто поймают его! Фактически… Второго быть не могло. Ибо кто вообще сможет вырваться из рук ВЕЛИКОЛЕПНОГО ПАПАЙРУСА?! Именно! Его не делали крутым особая одежда, рвение кого-то удивить, нет! Крутым его делало то же, что и его брата — Санс не боялся быть собой, и никогда не скрывал каких-то недостатков, делая себя лёгким для понимания других. Папайрус тоже будет крутым, если продолжит оставаться собой, если продолжит быть великим для самого себя. Не для своего брата, для Андайн… Для себя…       Встав с матраса, Папс поднял грязные вещи, а куртку накидывая капюшоном на череп, отправляясь класть всё это в стирку…