Классический итальянский американо и его муза.

Что такое вообще «творческий кризис»? Со стороны Википедии — это состояние, в котором автор теряет способность создавать новые произведения или переживает творческий спад. А со стороны наблюдателя — допустим, кота — это когда человек часами сверлит девственно-чистую страницу в ноутбуке туманным взглядом, даже не прикасаясь к пыльной клавиатуре гаджета. А на наглядном примере — это Попов Арсений Сергеевич. Да-да, тот самый Арсений Попов, который написал целую серию книг о саморазвитии, психологии и советами, как поднять себя на ноги в черную полосу жизни. Какая ирония, не думаете? Однако, Его Величество же не станет перечитывать свои же книги дабы вывести себя из тонущего состояния. Почему? Гордости много. Мистер я-не-стану-читать-то-что-писал-потому-что-нового-итак-не-узнаю уже как последние пять месяцев любитель прожигать взглядом не только экран ноутбука до колющей боли в глазах, но и потупить сухим безжизненным взглядом в потолок, часов так… с четырех утра до десяти, игнорируя крики бедного котика о просьбе пожрать. И это уже стало традицией, собственно как и распорядок дня, не меняющийся уже как 152* дня. Каждый день как по пластинке: безжизненный взгляд ледяных глаз в потолок; завтрак, состоящий из двух тостов с маслом и кофе; попытки что-либо создать с помощью просмотров фильмов или бесполезных роликов; опять сверление взглядом стену; а к концу дня, удивляясь что уже вечер, он готовит макароны и плюхается со скрипом на и без того старую кровать, видимо, в попытке доломать ее окончательно. По оригинальному сравнению, прямо как жизнь доломала писателя. Но с недавних пор кое-что изменилось. Видите ли, казалось бы, бесконечное строительство уже сотой в Питере кофейни доконала почти всем жителям в округе, разумеется, не исключая Попова. Вообще-то, ему должно быть абсолютно плевать, как и на все существование в его жизни, но почему-то, он больше всех стал хотеть поскорее увидеть измученную кафешку. Арсения, скорее, доконала не сама стройка, а пожирающее изнутри любопытство, скребущее похлеще Барсика с утра пораньше за дверью в попытке проникновения в спальню хозяина. Нет, рядом были подобные заведения, естественно, не доходящие до уровня излюбленного старбакса, в который Арс выбирался раз в неделю еще до пропажи вдохновения. Может, его заинтересовала эта кофейня больно длительной стройкой, ведь была вероятность того, что там обустраивают какое-то невероятное оформление. Первая оптимистическая мысль за довольно длительный, затмевающая грязный реализм того, что работникам было просто влом. И вот она открылась! От яркой вывески «Black Angel» исходило одновременно эстетичностью, видимо, из-за простенького оформления в виде черного дерева и ровным контуром чашки, и некой грубостью, оттого, что надпись подсвечена кроваво-алой гирляндой. Выглядело многообещающе. Так ли это взаправду?

***

Ах, ну да, конечно, не тут то было. Только зайдя в небольшое помещение, повеяло не самым приятным запахом подгорелого кофе, перемешанного с окончательно сгоревшими тостами. Персонал, состоящий, похоже, из одних студентов и людей, чем возраст еле перевалил двадцатник, носится по заведению и судорожно извиняется перед негодующими парой тройкой посетителей. Само оформление кафе оказался классический лофт, уже мозоливший глаза из-за того, что его больно часто куда впихивают. Столиков явно не хватало, потому были они подобраны не по цвету и только три круглых стола из черного дерева у окна, походу, из одного набора. По голым стенам не висело даже картин для хоть какого-то развивания обстановки, лишь огромные часы на одной из них прямо перед входом. Меланхолично вздохнув и уняв своего внутреннего ребенка, ожидавшего чего-то невероятно вдохновляющего, Арсений проходит к третьему — последнему — столику у окна и усаживается на скрипучий стул, поморщившись от неблагоприятного звука для чувствительных ушей.  — Здравствуйте, — как будто из неоткуда возник парень с нервной улыбкой до ушей, заставив чуть не словить инфаркт почти сорокалетнего писателя, — ознакомитесь с меню? — и не дождавшись ответа, протягивает бланк с едой и напитками до сих пор озадаченному мужчине.  — Кхм, да… — кашляет Арсений, восстанавливая свой голос от длительного молчания, ведь не говорил он ни с кем уже как недели две, конечно, исключая кота, которому бросал какие-то фразочки, маты, и все в роде живущего в одиночестве холостяка, — мне, будьте добры, молодой человек, классический итальянский американо*, — и сразу отводя взгляд в окно, поправляет расстегнутый на две пуговицы ворот белой, закатанной в локтях рубашки, гармонично подходящей к бежевым брюкам доходящим до середины голени и коричневым мокасинам.  — Конечно, пару минут, — парень также мгновенно удаляется, пока по пути развивается черный фартук не завязанный на пояснице. Арсений лишь покачивает головой и еле заметно усмехается своим мыслям о такой несобранности персонала, вспоминая, как сам также в годы учебы подрабатывал в таких же заведениях. Выбравшись из ностальгических размышлений о прошлом, когда он упустил шанс стать актером, Попов снова возвращает свой все еще сухой, тусклый взгляд в заляпанное в некоторых местах огромное окно, с таким интересом наблюдая за людьми в солнечном освещении. К слову, для писателя это словно странноватое хобби — наблюдение за тем или иным человеком на улице. Будто бы изучал, пытался понять, куда же бежит девушка в алом платье с развевающимися черными волосами на ветру? Или, вон, мальчишка восьми лет с кудрявыми волосами, куда с хохотом несущийся? Даже бабушка, что неспешным шагом прогуливалась по питерским улочкам, вся увешанная платками и различной одеждой в июльскую жару? Все эти люди, маленькие и взрослые, куда-то или к кому-то спешат. Может, к другу; может, к мужу; может, опоздали на автобус и смирившись, идут пешком. А если все более необычно? Вдруг, малыш бежит домой и ожидает увидеть подарок на день рождения? Если девушка несется к любовнику от мужа, или вовсе любовнице? А бабуля… Бабуля как бабуля, не будет же она тоже к двадцатилетнему парню идти. Хотя… Из размышлений Попова выводит противный скрип стула, исходящий где-то впереди. Проворчав себе что-то под нос, писатель резко поворачивает голову к источнику звука, уже намереваясь мысленно осуждать того человека, который вывел его из потока мыслей, который, возможно, привел бы к созданию шедевра. Но в итоге застывает в изумлении с чуть приоткрытыми потрескавшимися губами, пока в его глазах начинает таять лед. Через столик от Арсения сидит парниша лет тридцати с удивительной в его годах красотой — четко очерченные алые губы с еле заметными укусами своей же вредной привычки, изумрудные глаза полные искр до сих пор детского азарта, кудрявые, от солнца выглядевшими золотистыми волосы. Он улыбается, о чем-то воркуя с официанткой, отчего выступили почти незаметные ямочки. Словно вырисованная кистью четко выраженная линия челюсти и профиль в целом. Руки, которым позавидовал бы любой пианист, украшенные многочисленными браслетами и кольцами, что уж говорить о длинных изящных пальцах. Расстегнутая на шее балахонистая желтая рубашка с короткими рукавами, открывающая костлявые предплечья. Было в его чертах нечто вызывающее доверие, что писатель никогда не видел в тех людях, что встречал на улице и знал почти всю жизнь. В парне сочеталось прямодушие юности и ее пылкая особенность — радость проведенных дней не зря. Только спустя пару мгновений затумления рассудка, до Арса доходит — он уже шесть минут нагло пялится на парня. Да уж, в данном контексте звучит так себе. Но что больше всего пугает: правда. А что почти доводит его до инфаркта окончательно, изумрудные алмазы парня резко обращают внимания на писателя, видимо заметив что-то неладное. Попов резко разворачивает голову абсолютно в другую сторону до покалывающей боли в шее. Арс унимает свое бешено бьющееся сердце тем, что зеленоглазого больше не видит, а значит, стыдиться нечего. Единственное казавшееся ему рациональное решение в данный момент — это свалить к чертовой матери из проклятого кафе. Подскочив со стула отчего тот чуть не упал, Арсений размашистым шагом покинул помещение. Но оказавшись на улице, писатель делает достаточно важное примечание — время. Шестнадцать часов, тридцать три минуты. Вторник.

***

И он снова приходит. Вторник, шестнадцать часов, тридцать три минуты. Ждет. Почему не любой другой день? Арсений проверял, выходил из своего логова каждый божий денек, пил американо и разочаровывался. Да-да, наш интроверт делал такие жертвы. Но, все же, какого хрена? Почему он специально приходил туда? Почему надеялся увидеть? Почему замерял время? Почему вообще так зациклил внимание на простом парне, имя которого даже не знает? А ведь Арс даже не сомневался в своей ориентации. Никогда. У него даже была жена, от девушек отбоя не было. Попов, конечно, всегда был толерантен, его геи не трогали, а он их. Так какого черта эти изумруды вовлекли его в свой плен и не хотят отдавать? Почему парень с ангельской красотой стал источником вдохновения, которого, казалось бы, след простыл? Почему только от мысли о нем сразу хочется писать как прекрасен мир? В среду Арсений отчетливо отрицал все происходящее и скинул все на то, что он, видите ли, творческая личность, потому подмечает личность каждого красивого человека вне зависимости от пола. В четверг философствовал на тему гейства и «а вдруг я бисексуал?», лежа на диване и сверля взглядом излюбленный потолок. В пятницу сел творить. В субботу осознал, что небольшая зарисовка о падшем ангеле получилась лучше, чем книга в момент проживания с женой. В воскресенье смирился, что пацан заставляет его творить. В понедельник ждал встречи с парнем. И вот долгожданный вторник. Третий столик у окна. Шестнадцать часов, тридцать минут. Арсений сидит, трясет ногой будто пытается снести коленом столик прямо в окно, ждет американо, который заказывает уже седьмой раз ради приличия, пока довольный персонал уже засчитал его в список постоянных клиентов, в который входил сам Попов и какая-то старушка. Перед писателем блокнот и ручка. До этого «набор» он брал ради приличия, а теперь ждет не дождется как из него потечет что-то романтическое или вдохновляющее, как было в последний раз. Только вот прибежав домой все злился, что забыл половину по дороге, но отныне надеется все записать. Тридцать одна минута. Трясет ногой интенсивнее, переложив ее на колено другой. Тридцать две минуты. Смотрит на экран телефона по два раза в пять секунд. Тридцать три минуты. Долгожданный хлопок двери и скрип стула через столик от него. Арсений Сергеевич наконец спокойно откидывается на хлипкую спинку, рискуя упасть в любую секунду. Пока парень что-то выбирает в меню, писатель успевает рассмотреть его по новой: ничего не изменилось в его внешности, что очень даже радует, все также без увечий, но в этот раз вместо балахонистой рубахи оверсайз футболка, бежевая. И опять неосознанно засматривается. В этот раз снова ловит заинтересованный взгляд изумрудных глаз, все тех же, с детской искрой, но на этот раз Попов не стесняется, даже радуется какому-никакому вниманию со стороны своей музы. «Муза? — мысленно спрашивает сам себя, — муза… «Муза нужна каждому. Даже музе. Не мифическая, волшебная, приходящая, когда ей заблагорассудиться, а самая настоящая, живая, теплая, у которой можно засыпать на плече*». Это же гениально!» И теперь Арсений не чувствует на себе взгляда, не слышит официанта, что оповещает его о выполнении заказа, потому что пишет новое произведение искусства.

***

Он заказывает эспрессо. Самое обыкновенное. Не то, чтобы Арсений специально вслушивался в разговор с официантки недавно приобретенной музы. Услышал краем уха, не более. Вообще, на пятой неделе их игры в гляделки, писателю хотелось слышать хотя бы голос. Это оказался бархатистый тенор, с невесомой хрипотцой, еле ощутимой. В разработку писателя пошел целый роман. Падший ангел пытается приспособиться к современному людскому миру, а к концу книги должен встретить свою любовь. И вот Попов кидает время от времени взгляды на свою музу. И в один момент кажется будто что-то не так. Арсений снова поднимает уже небесные глаза на парнишку и подмечает его неспокойствие: дергающаяся нога, перебирает свои кольца раз за разом, заламывает пальцы. Писатель хмурится. Даже не ловит его взгляд! Качнув головой, Попов что-то зачеркивает в своем блокноте и уже хотел отдать свое внимание музе, как видит, что его обзор нагло закрывает какая-то девица. А муза ей улыбается. Они о чем-то воркуют. Ямочки не уходят с его ангельского личика. А в глазах играет что-то новое. Уже далеко не искры детства. Что-то, что Арсений пытается прочитать, пока неизведанное чувство колет прямо в бок со стороны сердца. Очень все это странно, но Попову явно не хочется видеть эту даму в этой кофейне больше.

***

Он не приходит. Его муза не приходит. Арсений весь на нервах, прожигает взглядом телефон, который показывает уже шестнадцать часов пятьдесят три минуты. Может, просто опаздывает? Или автобус не успел? Или неотложные дела? Но эгоизм Попова явно не хочет ничего из этого признавать, ведь все у него скатывается к одному: девушка. Конечно, парню третий десяток, может, больше, может, меньше. Почему бы современному парню не иметь девушки? В конце концов, это ведь самая обыкновенная потребность любого мужчины. Ну, может, и не любого. Но на душе все равно скребет Барсик. С момента встречи его музы с той девицей прошли еще их две встречи глазами. Он выглядел счастливым. Вот те искры, которые были в тот момент играли в изумрудных глазах. Попов сидит битый час. Смотрит в девственно-чистый лист блокнота. Чувствует рядом присутствие человека, но не поднимает глаз. Хмурится, подпирает голову кулаком, пытается что-то написать. Стучит ручкой по листу, отбивает ритм какой-то песни. А человек рядом не уходит. Арсений хмурится еще сильнее.  — Что? — грубо отзывается Попов, даже, скорее, рявкает, так и не поднимает глаз, видимо, всеми действиями хочет показать, что не намерен ничего выслушивать, будь то обыкновенный официант. Конечно, потом он будет жалеть из-за своей жестокости, но в данный момент его интересует до сих пор белоснежный лист.  — Классический итальянский американо? — в бархатистой теноре с еле ощутимой хрипотой слышится усмешка и медленно, пытаясь осознать на кого рявкнул несколько секунд назад, Арс поднимает вновь растаявший лед глаз и натыкается на изумруды. Арсений открывает рот, пытается сказать то ли «да», то ли «ты здесь, моя муза». А ангел смеется. Это отрезвляет. Попов пробегает взглядом по парню, впервые подошедшему так близко. На нем черный фартук, говорящий о принадлежности к персоналу. Попов смеется и даже не понимает с чего такой приступ смеха. Однако, этим приступом он заражает и официанта. А потом бесстыдно смотрят друг другу в глаза. Выявляют эмоции. То ли радость, то ли изумление.  — Антон, — первым протягивает обширную ладонь официант и ждет, с застывшей улыбкой на алых губах. Арсений медлит, изучает его лицо ближе.  — Арсений, можно просто Арс, — и протягивает в ответ сухую ладонь, сразу захватившую в плен мягкой облачной кожи.

***

Арсений интенсивно печатает текст на клавиатуре до боли в кончиках пальцев. Взгляд настроен только на экран ноутбука, от которого уже покраснели небесные глаза. Но заканчивать работу, длившуюся уже как пять часов мужчина уж никак не собирался, особенно учитывая, что это последняя глава. Ангел обретает любовь в виде спасшей его девушки в больнице, когда он осознал свою смертность. Хотелось бы добавить больше толерантности и свести главного героя с ментом, что нашел его почти сразу после падения, но мы в России, детка, ничего не сделаешь. Попов выгибается в спине на неудобном кресле, хрустя конечностями, в том числе и шеей, которая уже изрядно болела. И вдруг на его плечи ложатся музыкальные руки, приятно разглаживая кожу, переходя к болевшим участкам. Кольца и браслеты на тех самых музыкальных руках приятно холодят открывшиеся участки кожи, заставляя рой мурашек бегать по телу мужчины. Арсений не оборачивается, лишь блаженно расплывается в улыбке и прикрывает глаза от нахлынувшего удовольствия.  — Арс, может сделаешь перерывчик? — шепчет обладатель чертовски умелых рук обжигая ухо и шею писателя горячим дыханием уткнувшись подбородком в его плечо, а после оставляет мимолетный поцелуй в щеку мужчины, — глаза попортишь, как и спину, а потом нянчись, Антоха, со своим слепым парнем-сколиозником.  — Тош, ну мне совсем немного осталось, последняя глава, — промурлыкал Попов и с большим нежеланием отстранившись от рук Антона, развернулся на кресле и придвинул к себе парня за, как потом оказалось, тонкую талию, — последняя глава и мой шедевр готов, — и взяв тонкое запястье в руку, Арсений оставил поцелуй на его костяшках, — и все благодаря тебе.  — Ага, а еще твоему шестинедельному сталкерству и трехнедельному тормозу, — хохотнул парень и отстранившись от непонимающего бойфренда, удалился в сторону кухни. Пожав плечами и про себя хмыкнув, Попов уже было хотел продолжить так и недописанное предложение эпилога, как только развернувшись в сторону ноутбука, ему сунули прямо в руки чашку с кофе.  — А еще благодаря классическому итальянскому американо, — улыбается Шастун. Попов смеется и резко встав с кресла, притягивает новоиспеченного парня вплотную. Трепетно касается манящих и столь желанных, чуть потрескавшихся губ, смакуя вкус недавно выпитого кофе. Нахмурившись и поверх поцелуя улыбнувшись, писатель отстраняется и с улыбкой смотрит на непонимающего Антона подняв голову вверх из-за явной разницы в росте.  — Эспрессо? Единственное, что успевает сказать мужчина, прежде чем бесцеремонно его утягивают в очередной напористый поцелуй.