Гиацинтовая карамель

      Лепестки красных роз были почти что прекрасны. Они усыпали пол каюты, пока подруга задыхалась в этих клятых цветах. Лука ненавидел ее приступы почти так же, как Адриана Агреста.       Парень молча сидел на кровати рядом с бледной, как простынь Маринетт, слушая ее булькающий кашель. Это какая стадия? Только начальная. Но чем дальше Дюпен-Чэн будет медлить с признанием, тем сложнее будет прятать от родителей и подруг страшную болезнь и эти кроваво-красные лепестки.       Лука и сам узнал относительно недавно. Неделю назад? Две. А по словам девушки лепестки появились в конце ноября, а значит, уже месяц она мучилась от спазмов в горле и щекочущих глотку цветов. Музыкант зло сжал гриф гитары, и пальца слишком резко дернули за струны, издавая протяжный визгливый звук.       Маринетт испуганно повернула голову в его сторону, а на ее болезненно-бледных губах застыла такая же улыбка, слегка виноватая и кривая.       — Все в порядке, — в который раз за день повторила она, прерывисто вздохнув. Горло вновь порвал кашель, и горсть лепестков полетела на пол сочным фейерверком. Тяжело шлепнулся почти целый бутон.       Лука ничего не ответил, только придвинулся к ней, крепко обняв ее со спины и уткнувшись носом в темную макушку. Он не мог ее потерять. Только не Маринетт. Руки сжали ее хрупкое тело сильнее, и парень стиснул зубы, зажмурив глаза. Так они и сидели целыми днями, скрывая от всего мира тайну кровавых лепестков.       И с каждым днем Куффен чувствовал усиливающийся зуд в легких и горле. Словно бы внутри него трепыхались юные робкие лепестки.

***

      — Если бы я только могла… — Фразу оборвал хлюпающий кашель, и Маринетт прикрыла рот ладонью, но сквозь пальцы все равно просачивались яркие бутоны.       Теперь они прятались на мансарде Дюпен-Чэн, с опаской прислушиваясь к голосам внизу. Двое глупых безнадежно влюбленных человечков. Лука мрачно усмехнулся, и собственные легкие выдали маленькую горсточку синих-синих гиацинтовых лепестков. Музыкант всегда почему-то думал, что глаза Маринетт были в цвет дождя, и вот пожалуйста, теперь он отхаркивал цветочки растения, прозванного в честь этого явления.       — Ты не виновата, — заверил Лука, с ненавистью отшвыривая лепестки в мусорное ведро. — Не в тебя же я влюблен, — лживая улыбка была убедительна, и девушка подобрала свои кроваво-красные бутоны, и они оказались на дне ведра вперемешку с лазурными лепестками.       Скрывать две тайны одновременно Куффену было невыносимо. Он прятал ото всех свою болезнь, а от Маринетт — ее причину. Смотрел в доверчивые опухшие глаза и лгал, думая, что это ей только навредит. Его малышка Маринетт всегда рвалась всех спасти. Только вот от невзаимной любви она его уже не спасет.       Но Лука-то знал, что ее спасти еще возможно, поэтому целыми днями сторожил треклятого Агреста в парке или у его особняка, намереваясь высказать все, что о нем думал. Но каждый раз трусил. Боялся, что его девочка не переживет отказа. Но еще страшнее было увидеть ее рядом с этим мажором-блондином.       Так страшно.       Так страшно…       — Ты знаешь, Лука, я научилась варить карамель, представляешь? — неожиданно произнесла Маринетт, поднимая на него голубые глаза. — Она получается такой мягкой и горячей, но очень вкусной. А застывает так нелепо, словно бронзовые кляксы! — веселый смешок на мгновение осветил всю комнату, И даже Лука позволил себе улыбнуться.       — Дашь мне попробовать как-нибудь?       Он спасет свою голубоглазую девочку любой ценой. Раздался кашель, и на пол полетел лазурный ворох гиацинтовых лепестков.

***

      Лука смотрел на уплывающие в канализацию лепестки гиацинта в перемешку с кровью и чувствовал запах карамели, доносящийся из кухни.       Маринетт варит карамель, и с каждым днем у нее получалось все лучше и лучше. Музыкант улыбнулся, смотря на себя в зеркало. Губы были перепачканы каплями крови, и он поспешил смыть все следы недавнего приступа. Конечно, Маринетт все слышала. Думает, он не замечает ее слез, ее мечущегося чувства вины, ведь ее кровавые лепестки почему-то вдруг уменьшились, а ведь по пройденому времени стадия должна быть последняя, как у Луки.       Куффен грустно хмыкнул, когда услышал трель дверного звонка. Парень все-таки решился на шаг в пустоту. На шаг, наперекор собственным желаниям. И теперь он подарит Маринетт свою любовь, чтобы ненавистные красные розы навсегда смыло проточной водой.       — Привет, Маринетт, — Лука слегка приоткрыл дверь в ванной, чтобы слышать голоса.       — Адриан? Что ты здесь делаешь?       — Я давно хотел тебе сказать, но все никак не осмеливался, — голос Агреста был чуть надломанным из-за продолжавшегося несколько месяцев кашля. Такого же, как у Дюпен-Чэн. Кто бы мог подумать, что и он отхаркивает лепестки роз, только нежно-розовых, совсем как Маринетт.       Лука вздрогнул, прислушиваясь. В тот день, когда он встретил блондина в парке на фотосессии, случайно увидел, как тот сотрясался в кашле, торопливо рассовывая по карманам розовые лепестки. И почти не удивился, что виной всему была девушка с синими, как гиацинты, глазами.       — Я люблю тебя, Маринетт. А когда начал отхаркивать цветы, понял, что невзаимно. Побоялся. А пару недель назад кашель пошел на убыль, словно по волшебству, — говорил торопливо, смущенно, словно не мог поверить.       Лука и сам бы не поверил, что у этой жуткой сказки с кровавыми лепестками будет счастливый конец.       Неожиданно легкие свело спазмами, и музыкант согнулся пополам, задыхаясь от нехватки воздуха. Только не сейчас. Лепестки гиацинта рвались наружу, а в коридоре продолжался диалог. Лука слушал тихие признания своей голубоглазой девочки и улыбался сквозь саднящую боль где-то на уровне сердца.       Так больно.       Тело сжигало изнутри, легкие заполнялись цветами гиацинта, готовые вырваться наружу. Куффен чувствовал, как отслаивались легкие, как все медленнее билось сердце и сворачивалась кровь. Вены забивали бутончики цвета дождя.       И стены сотряс надрывный кашель, мокрый и громкий. Зеркало забрызгало капельками крови, а пол усеяло красно-синее месиво.       Карамель пахла гиацинтами, а невзаимная любовь — кровью.

***

      У больничной койки плакала девушка, мертвой хваткой вцепившись в посиневшую руку лежавшего на ней парня. Он был молод, как и сама утренняя гостья. Только вот если она только начала жить, обретя любовь, то он давно поперхнулся гадкими лепестками гиацинта. И девушка лишь недавно узнала, что свою любовь он отдал ей, променяв жизнь на жизнь.       Маринетт Дюпен-Чэн в то утро обрела Адриана Агреста, вернула краски своему лицу, но забыла о цене.       — Если бы я только могла, — сокрушенно прошептала она, стиснув ладонь сильнее и заглянув в навсегда замершее лицо лучшего друга. Огладила его крашеные пряди, ласково огладив пальцами скулы. Робкая слезинка скатилась и упала на бледные щеки.       Но Маринетт, к сожалению, ничего не могла. Чудесного исцеления, как бывает в волшебных сказках про фей, — не будет. За все в этой жизни нужно платить. И даже за любовь.       Рядом, на снежно-белой простыни лежала парочка лепестков гиацинта, что остались после последнего за эту жизнь приступа. Они были в капельках крови, но девушка, не брезгуя, подобрала их, аккуратно положив сумочку. На последок прикоснулась губами ко лбу парня и вышла, не оглядываясь.       Так страшно осознавать, что мрачная сказка про кровавые лепестки и гиацинтовую карамель закончилась на том, что Маринетт Дюпен-Чэн излечилась, а Лука Куффен — нет. Что музыкант, добрый, отзывчивый и верный умер сегодня утром, подавившись синими лепесточками, в цвет глаз девушки, которую любил и на которую променял удачу.       Ведь возможно, будь он менее благороднее, то наверняка бы выжил, обретая любовь всей своей жизни?       Но в носу навсегда остался запах гиацинтовой карамели. А все глупые мысли о том, что было бы лучше, — порочны. Ведь жизнь Луки не стоит жизни Адриана Агреста или Маринетт Дюпен-Чэн. Лука всегда знал, что им суждено быть вместе, как бы больно это ни было.       На прикроватной тумбе сиротела корзиночка с домашними карамельками, которую Маринетт принесла утром.