Золотом на восходе

Пока заходящее уже солнце окрашивает небо множеством оттенков оранжевого и золотого, словно подчёркивая богатство края Ли Юэ цветом чеканки новой моры и блеском золотых палат, среди заброшенных руин, сохранившихся с древней войны архонтов, историей которой интересуются отнюдь не столь уж многие, две фигуры, отбрасывая холодные тени на золотую в свете заката траву, тихонько смеялись. Запахи свежести вечера, дыма костра где-то вдалеке и сухой опавшей листвы несёт с собой ветер, мягкими волнами, совсем такими, как в порту, только без морского запаха и внешнего вида, касаются волос, поднимая пряди, скидывая их на глаза. Так спокойно и нежно. Так тихо и так хорошо. - И снова мы никого не нашли… Тяжко вздохнув над очередным неприятным от судьбы поражением, Чун Юнь медленно сжал рукоять своего меча, вонзая его в землю рядом с развалинами механизма руинного охотника – единственного гостя, что они обнаружили здесь. Маленькое окошко «глаза» механизма, заточённое в узор, напоминающий звезду, треснуло, но где-то внутри ещё время от времени раздавался едва слышный треск, загорался огонёчек на мгновение и тут же гас, привлекая этим внимание скучающего экзорциста, что поставил согнутую в локте руку на собственное колено, подпирая голову. Конечно, не было ничего плохого в том, что ни одного злого духа, приносящего людям в округе вред, они не обнаружили, но всё же весь путь теплилась эта лёгкая, совсем как едва мерцающая сейчас лампочка механизма руинщика, надежда, что в этот раз их ждёт успех. - Не расстраивайся, зато это было неплохое приключение! Тихий совсем стук каблуков звучит мягко с руин поваленной колонны, по которой, держа перед собой в руках книгу, ходил Син Цю. Лёгкая улыбка его была задумчива, ветер мягко покачивал пряди тёмных волос, почему юноша нередко поднимал руку, закладывая одну из самых длинных за ухо, но ветер, играючи, раз за разом всё равно скидывал её на глаза. В этом расслабленном, но идеальном за счёт осанки и гордо расправленных плеч облике не было никакого напряжения, но блеск золота солнца, застывая на радужке медово-карих глаз был холоден и тосклив, скрываясь под немного опущенными длинными чёрными ресницами. - Пожалуй, ты прав. Легонько пожав плечами и прикрыв глаза, Чун Юнь всё же улыбнулся тоже, наклоняя голову немного к плечу, а ногой проводя по всё ещё гладкому, пусть и местами заржавевшему боку одной из деталей поверженного охотника. Всю ночь сегодня снились ему видения странные, какие-то духи, дома заброшенные, призрак маленькой девочки, зовущий издалека… что-то совершенно непонятное, но сон был прерывистым, тяжелым, так и не позволил толком отдохнуть за все тёмные часы суток, проведённые на кровати, а потому сейчас, прикрыв глаза и наслаждаясь теплом вечера и лёгкой прохладой ветра, на душе ему было особенно спокойно. Настолько, что он не стал открывать глаза даже тогда, когда тихие шаги друга стали ближе, присутствие отчётливее, вплоть до момента, пока собственного бедра не касается ткань чужой одежды, когда Син Цю опускается на выступ руин совсем рядом. - Чунь, скажи… а ты влюблялся когда-нибудь? Вопрос звучит столь неожиданно, что даже ветер, завывавший меж деревьями минут назад, вдруг притих, будто застыло всё так же, как вдох в лёгких, задержанный Син Цю, что не сводил с друга взгляда, но вкось, не прямо, чтобы никто не заметил. И Чун Юнь реагирует даже не сразу, может, задумался о чём, может, успел на одно мгновение задремать, но стоит сути вопроса дойти до сознания, как тут же неожиданно яркий румянец выступает на снежно белых щеках, а светлые ресницы всё же поднимаются, после чего тот переводит взгляд льдом блестящих голубых глаз на друга. - Что за странные вопросы? Похоже, он немного занервничал всё же, ибо пальцы, наполовину скрытые чёрной тканью, пару раз проходятся по рукояти двуручного меча, лёгким трением снимая это напряжение, словно можно было вот так его, используя лезвие меча проводником, отправить в землю и отпустить без всякой неловкости. - И всё же ответь. Улыбнувшись, Син Цю пальцем заложил момент, что читал в книге, прикрывая её, и медленно опустил ногу на ногу, немного наклоняясь вперёд. Наблюдал с интересом. Почти с детским любопытством. Очередная шутка, наверное, подумал бы кто угодно, лёгкая дружеская издёвка без всякого злого помысла. И только свет солнца, выглянувшего из-под низких алых облаков, опять холодом и тоской опавшей золотой листвы, которой не суждено вернуться назад к высоте кроны, пролегает по радужке глаз и улыбке. Вполне естественной на вид маске. - Влю… Влюблялся ли? – запнувшись от неловкости, Чун Юнь сглотнул и поджал губы, скользя теперь взглядом по руинам, осколкам камней, каждой жёлтой ягодке на кусте, спрятавшимся в тени оставшейся где-то стоять колонны былой цивилизации. – Нет… конечно, нет. Мне такое не интересно. Голос дрогнул всего на мгновение, видимо, от смущения, алым цветом листьев кленовых застывшим на щеках, но тишина вдруг оборвалась, и ветер порывом сильным завыл меж стволов где-то за спинами, пролетая вперёд, с тихими хлопками перелистывая туда-сюда страницы книги в руках Син Цю, которая таки приоткрылась, даже если палец так и лежал на одном месте, закрывая строчку, поверх первых иероглифов, в которых, быть может, был особый смысл к ситуации сейчас… а, может, и нет. - А как же Сян Лин? Чун Юнь вдруг дёрнулся столь резко, что стукнул ногой с грохотом по одной из деталей руинщика, охая от боли и тут же жмурясь, сгибая ногу в колене и двигая ближе к себе, чтобы ушибленного места коснуться руками. Яркое полотно румянца с щёк поплыло дальше, вплоть до кончиков ушей, видных меж сбитыми светлыми прядями волос, а глаза, обращённые к Син Цю, блестели не то от влаги, что должна была выступить от боли, но была сдержана, не то от каких-то внутренних чувств, столь выразительно, словно на раскрытой книге, выступая сейчас на выражении почти перепуганного, будто преступника поймали с поличным, лица. - А…а… А Сян Лин здесь при чём?! Солнце, снова почти скрытое облаком, блеснуло, опускаясь ниже, а луч его упал ровно на край лезвия двуручника, воткнутого в землю, отбрасывая яркий солнечный зайчик преломлением на глаза Син Цю, но тот даже не зажмурился, лишь моргнул раза два, отводя взгляд, улыбаясь сильнее. Сердце билось резко и сильно о грудную клетку, словно ударами набата, останавливая дыхание, скрывать эмоции стало труднее. - Думаешь, я не замечу? Мы же лучшие друзья, - опустив ресницы, он мягко усмехнулся, весело, будто пытаясь унести неловкость обоих, на деле лишь ставя стену вокруг собственной слабости, что вот-вот почти пробилась наружу. – Как ты на неё смотришь. - Никак не смотрю. Она ведь наша подруга, - немного хмуря в смущении брови, отводя взгляд, стал Чун Юнь говорит тише, настолько, что ни голос его, ни ветер не скрывали стук сердца, слышный даже сидящему рядом Син Цю. – Ты перечитал своих романов. Всё было очевидно. Настолько явно и ярко, всё кричало об этом так громко, что грохот этот кружил голову. Воцарившееся молчание, наверное, длилось лишь минуту, но казалось вечностью тягучей и невыносимо болезненной, режущей ножом по сердцу. Глубоко вдыхая, но выдыхая очень тихонько, Син Цю фокусировал взгляд на порхающей медленно в воздухе златокрылой бабочке, что опустилась на самую верхушку рукояти чужого меча, пропуска своими тонкими крылышками с узором-сеткой свет. Солнце вот-вот погаснет. Уйдёт, окрасив необъятный небосклон в последний раз алым. - Я люблю тебя… Подхваченные порывом ветра, взметнувшим листья с земли вместе с расправившей золото своих крыльев бабочкой, слова эти уносит, лишь бы они не остались висеть в воздухе, не стали стеной между ними, невидимой, но такой холодной, между близко сидящими ними. Опуская ресницы на чуть-чуть, пытаясь сохранить момент, что скоро треснет так же, как стекло глаза руинного охотника, у которого забрали они машинную его жизнь, искусственную, но данную когда-то кем-то, всё же открывает Син Цю глаза, смотрит на выражение лица друга, брови которого чуть подрагивали, сходились на лбу в лёгком непонимании и растерянности, в ожидании объяснений. В напряжении. Холодном, сковывающем, словно лёд. Стена растёт кирпич за кирпичом, но есть ещё возможность сломать… - Если Сян Лин скажет тебе подобное, у тебя будет вот такое лицо? - Да ну тебя! Шутка сейчас была совсем не смешная! Смех весёлый, уносимый вдаль эхом. Наверное, лишь ветер и чувствует, сколько боли в этом отзвуке. А лицо беззаботно в смехе, кажется младше, Чун Юню даже друг вспомнился маленьким, тогда, когда они детьми бегали по Ли Юэ в поисках призраков, иногда так увлекаясь, что врезались в прохожих и кричали извинения на ходу, прежде чем к концу дня, уставшие от бега и поисков, понимали, что гоняются за тенью дворовой кошки. А книга, зажатая до этого в тонких длинных пальцах, падает беззвучно страницами вверх на мягкую, примятую до этого под ногами траву. Но никто не видит этого. Не замечает. - Вот и когда ты успел вырасти любителем вот таких жестоких розыгрышей? – тоже легко усмехнувшись в ответ смеющемуся Син Цю, Чун Юнь вздохнул, наконец расслабляясь, и спиной откинулся на каменный выступ, бывший, вероятно, некогда стеной какого-то здания, и расслабленно прикрыл глаза. Здесь, в тени, когда уже вечереет, было очень приятно от прохлады. – Ауч… Под поднятыми ладонями, до этого закрывающими неудачно ушибленную ногу, как оказалось, вовсе была неприятно глубокая царапина. И надо же было вот так удариться? Син Цю, что уже, конечно, перестал смеяться, посмотрел на повреждение друга и почувствовал себя искренне виноватым, ведь это из-за него подобное случилось. - Я… прости. Брат мне показывал травы, что должны быстро снять боль, если их под повязку. Должны быть в округе, думаю. Я поищу и сейчас вернусь, подожди! Шаг за шагом тихонько стучат по камням каблуки. Ветер стал холодным, грубым, колющим, словно метель мороза, но кожа, особенно на шее отчего-то, горит, её не касается эта прохлада. Отойдя немного поодаль от руин, Син Цю остановился, боком припав к первому же рядом оказавшемуся стволу кривому песчаного дерева, пальцами цепляясь за ворот одежды, но те скользили, подрагивая, никак не могли зажать застёжку, чтобы раскрыть. Душило страшно. И жаром этим, и болью, и чем-то горьким очень, застывшим в горле где-то глубоко, не давая сделать вдох. Мнётся краешек ворота белой рубашки под пальцами, что давят, тянут, но всё равно не попадают, почти царапают шею чуть выше, под самым подбородком. И лишь ветер в лицо бьёт, по волосам, откидывая их назад, тонкие прядки путаются за крепление золотой серьги, но боли никакой нет. Физической нет. Наконец удаётся расстегнуть ворот, приспустить его, обнажая покрасневшую от трения ткани и пальцев тонкую шею, подставляя её холодному ветру. Смотря на то, как перед взором медово-карих глаз вздымаются в потоке воздуха листья сухие, уносимые далеко-далеко, за горизонт садящего солнца, мысли лишь о том, как хочется тоже куда-то далеко, вот так вот, с ними. Лететь, забывшись обо всём, ловя мокрыми руками лучики солнца… Мокрыми? Оторвав одну из рук от шеи, поднимает выше, перед лицом, смотря сквозь лёгкую пелену на блеск влаги на пальцах. Откуда она? Но на этот вопрос не мог ответить даже ветра новый порыв, уносящий прозрачные солёные капли вдаль. Туда, где, наверное, было нерушимое спокойствие. Когда Син Цю вернулся к руинам, сжимая в руках несколько листьев, которые отыскал в лесу, Чун Юнь успел задремать в прохладе наступающей ночи. Розовые и красные оттенки зарева, что почти полностью уже скрылось за чернотой ночи, наседающей над горизонтом, играли бликами последними на мече, светло-голубых, словно покрытых инеем, прядях волос, ровной линии носа, узких, но немного совсем приоткрытых во сне губах. Такой умиротворённый, когда спит… даже больше, чем обычно. Син Цю знал и понимал всё. Он видел, как каждый раз, когда они после своих приключений заходили поесть в «Вань Минь», не сводил Чун Юнь почти никому более не заметного взгляда с фигуры Сян Лин, что улыбалась, принимая заказы один за другим, никогда не унывая, не уставая, словно готовка не убавляла её запас выносливости, а наоборот, давала новые силы. Как каждый раз улыбка эта немного мечтательная, но добрая на устах друга была направлена… не ему. А ведь когда-то он сам тащил Чун Юня туда, лишь чтобы пошутить, опять угостить острым блюдом, смеясь над реакцией. Интересно, в какой же момент началось то, что уже Син Цю стали зазывать пойти в народный ресторан? Он сын известной торговой гильдии Ли Юэ. Пусть не старший, но на плечах его лежит не меньшая ответственность перед всей общественностью за репутацию семьи. Осанка, тон голоса, поведение, даже шаг, его скорость и звучность – всё это вплоть до мельчайших подробностей было предрешено заранее. Есть правила, есть устои, цепи, что лишают свободы, какой бы она ни казалась доступной с громким влиянием имени и кошельком моры за поясом. У этих хрупких, как тающий по весне лёд, чувств никогда не было ни единого шанса. - Прости… Шепнув едва слышно, настолько тихо, что это, наверное, услышала только уже наступившая темнота ночи, умеющая, как известно, хранить все тайны и секреты, Син Цю наклонился ниже, осторожно, почти невесомо касаясь чужих губ своими, не разбудив. Лишь на одно мгновение, но чтобы запечатать в вечности его на собственных губах, даже тогда, когда однажды будет клятву брачную он давать дочери некой богатой семьи, которую подберёт ему отец. И, быть может, предательством будет по отношению к ней вспоминать каждый раз в поцелуе обжигающе нежное тепло чужих губ, к которым никогда больше не сможешь прикоснуться, но… Упавший с дерева золотой листочек, плавно кружась в воздухе, медленно опустился на страницу книги, раскрытой на неизвестной странице ветром. «Я сохраню любовь к Вам свою там, где солнце к ночи садится вверх на горизонте востока», - гласила строка, скрытая тонким листком.