Рассвет души моей

      Солнечный свет. Так просто и так сложно одновременно. Лайя не видела его уже почти два года и вынуждена была вырисовывать замысловатые кружева теней, падающих на стену в своей комнате по памяти. Слишком многое осталось в прошлом: образы людей, места, где любила прогуливаться, нежась в лучах солнца, родной дом и её небольшая мастерская, занимавшая комнатушку в восточном крыле особняка Бёрнеллов.       Всё начало рушиться постепенно, подобно замку из песка, который неизбежно подмывало прибоем, сглаживая углы, и, в конце концов, равняя с берегом. Лайя всегда знала, что беда никогда не приходит одна, но тот год стал не просто неудачным. Семья только встала на ноги после длительной засухи и гибели почти всего урожая на фермах, но и одновременно пыталась оправиться после скоропостижной кончины главы семейства. Мать стала полноправной наследницей немногочисленного состояния и фамильного имения на западе Вирджинии, но постепенно горе поедало безутешную вдову, высасывая жизненные силы без остатка, окутывая когтистыми лапами и затягивая в бездну, из которой она уже не выбралась. Энни Бёрнелл превратилась в бледную серую копию себя прежней и навсегда ушла вслед за супругом той зимой.       На хрупкие плечи Лайи легли заботы не только по содержанию имения, но и по воспитанию младшей сестры Милли. Только что перешагнувшая порог совершеннолетия старшая Бёрнелл старалась изо всех сил сохранить всё то, что трудом и потом досталось её родителям, но судьба словно имела свои планы на бедняжку. Физическая работа, хлопоты по дому и заботы о младшей сестре вытягивали все силы из молодой хозяйки имения. Но даже в самые тёмные и холодные ночи, когда от истощения немели конечности, Лайя приходила в свою крошечную мастерскую. Зажигала свет в масляной лампе, усаживалась на узкую лавку перед мольбертом и рисовала. Без устали, словно не было долгих дней и часов труда, словно жизнь не рушилась на глазах и словно назавтра она бы очнулась в собственной постели и обнаружила, что родители живы.       Здесь, в мастерской, она давала волю эмоциям, позволяла колючим и горячим слезам жечь кожу, скатываясь по щекам. И рисовала, рисовала, рисовала. Пока не находила себя спящей на полу возле очередной мрачной картины, пропитанной болью и горечью утрат. И день повторялся снова и снова. Проходили годы, а сезоны сменяли друг друга с беспощадной скоростью. До тех пор, пока свет перед глазами Лайи не погас навсегда. И тогда остались лишь звуки, шорохи и запахи, окружавшие плотным кольцом. Такие громкие, что хотелось зажать уши ладонями и свернуться калачиком, укрывшись ото всего мира. Вокруг ходили люди — доктора; они сыпали непонятными словами и диагнозами, прикасались к лицу металлом и деревом, и все как один сочувственно сжимали её плечи. Слепота стала лишь началом пути по пустому, холодному тоннелю, в который она шагнула в полном одиночестве.       Солнечный свет. Она могла лишь представить теперь, как зайчики прыгают по стенам, а может солнце и вовсе скрылось за тучами, оставляя в комнате сереющий отблеск. Ей больше никогда не узнать об этом. Как и не увидеть алеющий закат, вдалеке сплетающийся полосами с лесом и полем, не застать зарю, синевато-золотой дымкой стелющейся поутру в рассветном небе.       Теперь же Лайя была заперта в четырёх стенах клиники, которая обещала стать последним прибежищем для таких же, как и она обречённых. Здесь она заново училась рисовать. Делать всё, что умела раньше, но теперь только на ощупь, чувствуя тепло дерева и мягкость ворса под подушечками пальцев. Мысленно воспроизводить то, что никогда больше не увидит собственными глазами — дом, что остался где-то в далёком прошлом, городскую ярмарку и службы в церкви по воскресеньям. Чтобы приспособиться к собственной ущербности, Лайе пришлось заново учиться всему.       Отказавшись от изучения шрифта Брайля, она с упорством маленького ребёнка просила медперсонал добавлять в краски ароматическое масло — таким образом можно было различать цвета, определяя те по запаху. К вздорной выдумке в хосписе отнеслись с возмущением и снисхождением. Сначала врач, наблюдавший за состоянием здоровья мисс Бёрнелл, был категорически против, но в один день внезапно передумал, всё же уступив пациентке. С того дня палата Лайи наполнилась цветочными и фруктовыми ароматами, изредка перебиваясь ароматом — густым и отдающим морской солью. Он появлялся всегда, как только девушка брала в руки кисть и садилась перед мольбертом, и испарялся лишь в ту секунду, когда она заканчивала работу над картиной.       В то утро Лайя проснулась раньше обычного — это можно было понять по отсутствию шаркающих шагов медсестер в коридоре и, привычной для раннего утра, суете. В горле пересохло, и она протянула руку к прикроватной тумбе, где всегда стоял стакан с водой. Но к собственному ужасу, пальцы левой руки онемели и больше не подчинялись девушке. Тело прошиб озноб, а кровь в ушах зашумела с немыслимой силой, заглушая даже биение сердца. Болезнь прогрессировала, убивая методично и медленно. Глаз защипало, а в непроглядной темноте вдруг ярко вспыхнул аромат морской воды, а в комнате стало прохладнее. Лайя зябко поёжилась, но, откидывая одеяло, решительно встала.       — Чего вы хотите от меня? Зачем приходите каждый день? — злые слёзы скапливались в уголках глаз, норовя прокатиться мокрыми дорожками. Обуреваемая гневом бессилия, она проглотила их. Сжала узкие ладони в кулаки с такой силой, что короткие ногти врезались в плоть, оставляя болезненные полумесяцы. Тишина повисла в палате на мучительно долгое мгновение, казалось, что время остановило свой ход. Лайя даже не дышала, только ощущала, как внутри множится негодование.       — Мисс Бёрнелл, я, — мужской голос сорвался, напряжение чувствовалось кожей и наверное, передалось и ему, раз было слышно лишь неровное дыхание и то, как он прочистил горло, собираясь продолжить: — Я могу помочь вам.       — Единственное, чем вы можете помочь это уйти отсюда, — она выплюнула эти слова, вложив всё презрение и неприязнь к человеку, позволившему так бесцеремонно ворваться в без того разрушенный внутренний мир. Послышался шорох шагов, и в нос снова ударил ненавязчивый, свежий аромат. Недуг Лайи позволял ей гораздо ярче воспринимать происходящее вокруг, будь то движения людей или их запах. По одному лишь изменившемуся движению воздуха она поняла, что мужчина приблизился, а уже в следующий миг её ладонь оказалась в его.       — Мисс Бёрнелл, — рука оказалась на удивление прохладной, будто камень, но освободиться от прикосновения отчего-то не захотелось, — то, что я могу вам предложить, находится за рамками науки, логики или законов бытия, но я гарантирую, что вы снова сможете видеть этот мир. Рисовать его не по памяти, увидеть столько стран и событий, сколько захотите…       — Но почему?       — Не с кем делить бесконечность, — после воцарившегося молчания и вытянувшегося в удивлении лица Лайи, он, понизив голос, почти шёпотом признался. — Я слишком долго живу на этом свете.       — Мне нужна истинная причина, этот вздор оставьте себе, — она дёрнулась всем телом, пытаясь освободить руку, но безуспешно: хватка на запястье оказалась стальной и не поддавалась.       — Вы напоминаете мне об утраченном, — произнёс он спокойно, — о моей прошлой, давно забытой жизни. Когда она имела смысл и очарование.       — Вы серьезно? — трудно было поверить ушам, но Лайя прекрасно осознавала свои перспективы состариться и умереть в одиночестве. Милли сдала её в этот пансионат, как только старшая Бёрнелл перестала видеть, а деньги на лечение и вовсе испарились со счетов, как и множество университетских друзей юной девушки. Она провела здесь без малого два года, в ожидании скорой и мучительную кончины — отказ зрительных нервов был только началом. Через какое-то время Лайя не смогла бы встать на ноги, держать в руках кисть, а после — дышать. «Это всего лишь вопрос времени», — звучали заключения врачей, наблюдавших её. И только один из них стоял сейчас напротив, уверенно держа за руку, и обещал то, о чём даже думать было нестерпимо горько.       — Звучит абсурдно, безумно, но что вы хотите взамен? Если я соглашусь.       — Ничего, что вы бы сделали против своей воли. Напишите для меня картину.       — Картина — ваша цена за бессмертие? — в ушах бился участившийся пульс, а кровь вперемешку с адреналином бросилась по венам.       — Да, — твёрдый и ровный тон голоса заставил облегчённо выдохнуть, хотя внутри всё будто обжигало живым огнём.       — Я согласна, — в то же мгновение шеи коснулось нечто острое, как тонкие иглы, и мир погрузился во мрак, где не было ничего, кроме прохлады, спокойствия и тишины.

***

      В галерее становилось душно от обилия посетителей и гостей выставки. Сколько их было десятков Лайя не знала, да и сбилась со счёта, когда рукопожатий и улыбок стало неимоверно много. В воздухе парили ароматы парфюма, из дальних концов зала, где располагались столы с закусками, веяло изысканными сортами сыров и мясных деликатесов. Кто-то из официантов поранил руку, переусердствовав с винным штопором, и по комнате потянулся медно-алый шлейф, от которого внутри у Бёрнелл всё затрепетало. Она повела носом, прикрыв глаза, и ощутила на предплечьях родное прикосновение. Мужчина нежно коснулся её каштановых волос, собранных в небрежный пучок на затылке, и протянул бокал с шампанским.       — Отлично справляешься, — шёпот возле уха успокаивал, заставлял не думать о запахе крови.       — У меня лучший учитель, — она приняла бокал и подняла в молчаливом тосте.       Сделала глоток, смакуя на языке раскрывающийся фруктово-цветочный вкус, и взглянула на своего спутника. С тех пор, как он совершил невозможное, минуло больше века, а его глаза всё так же лучились морской безмятежностью, как и в их первую встречу. Она хотела было что-то сказать, но Влад лишь склонил голову набок и тепло улыбнулся, будто знал наперед, что услышит.       — Я тоже, Лайя, — приподнял пальцами подбородок и коснулся губ, хранивших вкус шампанского, — а теперь пора открывать твою выставку. Гости ждут.       Она величественно двинулась вдоль по широкому лестничному пролёту, ведущему в основной выставочный зал. По стенам галереи висели все её картины — жизнь нараспашку, откровения для всех и каждого. Тени в углах, клубящиеся, словно зверь, которого припугнули, уже не удивляли и не страшили — лишь служили напоминанием, о том, что Лайя навсегда стала частью этой тьмы. Но солнечный свет, что она так любила и Влад, который подарил новую жизнь, освещали её путь и селили в душе нечто такое, отчего холод рассеивался и отступал. В её сердце благодарность перерождалась в любовь.