Заигралась

      Светлые волосы рыбьими хвостами бьют по белоснежной мягкости подушек, когда Элизабет запрокидывает голову отчаянным жестом и под её веками вспыхивают искрами – отголоски детских фантазий и урывки воспоминаний – ром, костёр, Карибы, обжигающее мужское тело в метре от воды.       Джек Воробей – это опасность       Если очень постараться, то на несколько секунд, тянущихся со скоростью падения светлого силуэта с пиратской доски – несбыточные мечты сменяются успокоительной тьмой, и шум прибоя слышится иначе – мягче, тяжелее, как раньше, когда под ногами бушевало морское пламя, разбиваясь о борт корабля.       Это дарит фантомную свободу, несуществующую лёгкость и отсутствие всяческих запретов – ешь, пей, радуйся, и будет тебе счастье в окружении акул – и чувствуется это как-то остро и безумно – побег, обман, опасность.       предательство       Элизабет кажется, что она так и осталась на самом дне, где ленты холодных вод опутывают её тело, а днище корабля расплывается мутным пятном далеко вверху.       Джек украл у неё многое – и прикосновения до сих пор являются основной потерей: никто никогда не касался её так – властно, жёстко, обжигающе, словно не мужская ладонь покоится поперёк груди, а раскалённая сталь клинка следы оставляет.       Безумная сказка о пиратских приключениях сначала впивается в неё со всей силы, заменяя воздух, а потом оставляет её пометками на полях – Элизабет думает, что ей хотя бы будет что рассказать своим детям, и старается, чтобы мысли отдавали горечью незаметно.       Джек Воробей – это пламя       И с четким, вытесненным на веках осознанием, она понимает, что цвет глаз в её подсознании темнеет порохом и ромом – тех, что напротив.       Тогда же и накрывает сон – долгий, плавный, раскалённый, оседающий пьянящим бризом морской соли, звенящий расплавленной сталью металла.       Под конец остаются только тронутые вороньим крылом пряди и загрубевший от соли и йода, пропитанный табаком и опасностью камзол – и Элизабет понимает, что ей нужно было к лекарю.       Теперь уже, в общем-то, поздно.       Потому что неправильно видеть на месте законного супруга того, кто должен приходить только в кошмарах       обжигающих чем-то знакомым и неопределённо угрожающим       И черные глаза – сталь на поверхности глубоких вод – кажутся гораздо более настоящими, чем дешёвый эль в грязных стаканах.       Элизабет читала о нём в книжках – в тех, что будоражат воображение – и от того совсем уж странно и гадко искать пугающее с ним сходство в случайных прохожих – но найти не может столь голодного к свету взгляда, лишь поглощающего и отдающего в ответ темноту.       Джек Воробей – это свобода       Так странно замечать колючую усмешку в мутном стекле сквозь тонкую преграду разделяющую реальность и выдумку: там – свобода, здесь – всё та же клетка.       Сгонять с ресниц всполохи фантазий-воспоминаний – (в голове все настолько смешалось, что отличить одно от другого удаётся уже с трудом) – довольно неприятно, как и нырять с головой в серое покрывало реальности, мрачно бросая погасшие взгляды и захлебываясь в масляной паутине – лишь покорно ожидать ночи.       Там грань между тем, что было и тем, чего не будет – очень хрупкая, хватает одной правильной мысли, чтобы карточный домик отстроился заново, в надежде то ли на возвращения Уилла, то ли все же кого-то другого – глупости какие!       Элизабет признается себе, что скучает       и что она заигралась в хорошую девочку с патологической тягой к негодяям и мерзавцам – всё как в самых изысканных романах.       А сравнивать – совершенно отвратительно.       Элизабет влечёт к опасности, к сумасшедшим ожившим сказкам, к мерзким пиратам.       Но к одному – особенно сильно.       И это отнюдь не Уилл.