Агнец для Бога

Боги создают судьбы…       — Скорую! Вызовите, черт возьми, скорую!       Холодно. Тело было тяжелым, приплюснутым к асфальту. Воздух — влажным, пропитанным сыростью. Крики толпы, окруживших место — оглушительными, истошными. Сирена, навалившаяся словно из ниоткуда, давила на виски головной болью и далеким таким ощущением тревожности, беспокойства. Словно что-то не так. Словно что-то случилось.       — …где?       — …патруль….мотоцикл.       Голоса смешались в сумбур, а чьи-то руки — почти теплые — коснулись шеи, надавив где-то под подбородком. Мутные, пляшущие тени, казались призраками, настойчиво затягивающими в лапы темноты и сырости. Только сейчас, ощутив эту ломающую, ноющую боль во всем теле, он, наконец, тяжело простонал. Перевернулся набок. Скрутился и прерывисто задышал. Попытался как-то облегчить чувство бессилия, поселившееся глубоко внутри хрупкой человеческой души.

«Ты вытянул жребий?»

      Открыл глаза и будто впервые увидел мокрый асфальт и столпившийся народ вокруг, словно мухи, налетевшие на застреленную дичь.       Стекло под щекой и пальцами хрустело и впивалось в кожу. Воняло гарью и паленой резиной. Вязкая жидкость, облепившая тело, дурно пахла и ощущалась на губах чем-то тошнотворным на вкус и запах. И эта глупая, бестолковая беспомощность раздражала. До сжатых кулаков и шипения, когда сломанную ногу ощупывали или в глаза бил яркий — почти ослепительный — свет.       — Жить будет.       Приговор ли?       Шутка? Ирония?

«Да. Вероятно, мои сожаления сейчас бессмысленны, однако я все же… Хотел спросить у Вас совета, отец...»

      Зубы сжались цепко, до скрипа. В ушах всё еще стоял звон мелодии с Поля Иалу, — пристанища вечной жизни после смерти для праведников, — перебивающейся легким трепетом камышей, склонившихся к ногам от ветра. Чудился голос отца, посмеявшегося в ответ на покаяние собственного сына. А перед глазами — жребий. Всего лишь крохотная вещица, выпавшая из мешка старого друга — сожми и раздавишь, а сколько приносит испытаний, выпавших на чужие плечи.       Было ли правильным решением прийти к отцу за советом? Был ли оправданным порыв рассказать ему о жеребьевке и ее победителях? Ожидал ли он что-то другое, вместо привычной отцовской беззаботности и легкого отношения абсолютно ко всему, что издалека касается Дуата и его стражей?

«Не проси совета у Бога, чтобы не пренебречь тем, что он скажет, сын мой»

      Так просто. Так… Непринужденно. Так по-отцовски. Боги рушили их…       Его обмякшее тело перенесли на носилки и затащили в какое-то не характерное светлое место, которая конструкцией напоминала большую машину — вероятно, чтобы излечить полученные раны. Взгляд — равнодушный, смиренный — был прикован к копошащимся над сломанной рукой людям. Его ласково хватали за предплечье и нашептывали успокоения, будто бы они могли помочь тому количеству увечий, не успевшему затянуться. Кто-то кричал о перчатках, кто-то о переломе.       Он же, смирившись с банальной человеческой участью, поднял взгляд к бьющему в лицо свету. Не издал ни звука. Не дрогнул. Не шелохнулся. В его привычках принимать любые обороты и перипетии, которыми награждают свыше. Это часть его обязанностей — терпеть, склонять голову и снова терпеть, как бы сильно не скрипели зубы. И этот случай — эта человеческая жизнь, обретенная спонтанно, но ожидаемо — не исключение.       Скорее, успевшая осточертеть закономерность.       Пространство вокруг содрогалось от стремительного движения, отчего тело раз через раз подкидывало вверх. Боль сковывала, но не так как в первые мгновения пробуждения: вероятно, дело в обузданных рефлексах, хотя не исключено, что большую роль сыграла позаимствовавшее тело душа. Даже иронично.       Женщина, тепло улыбнувшаяся, скользнула ладонью, облаченную в перчатку, по израненной щеке.       — Ты большой молодец, приятель. Все будет хорошо. Мы вытащим тебя.       Тогда он только усмехнулся в ответ, пусть и стоило пробормотать благодарность. Глаза, в которых блеснул золотистый огонек, закрылись, отдаваясь человеческой слабости полностью. Не впервые, не привыкать. Беспристрастие и хладнокровие, коими его одарила Эннеада, были проклятием, обрекающим на ту самую беспомощность, о которой он не хотел думать.       Никаких «хорошо» не будет, ведь ступившие на землю Старые Боги не сулили ничего хорошего. А люди всё верили, что у них есть выбор.

***

      Много столетий назад мир содрогнулся от рождения Новых Богов. Религия необузданным течением охватила все существующие цивилизации, захлестнув не только послушное человечество, но и Старый Пантеон. Боги, ранее покровительствующие людям, оказались за четко проведенной смертными чертой, когда вера, молитвы и подношения — источник силы и ее подпитывающая составляющая — перепали Новому Пантеону, словно последний кусок мяса, коим дразнили две стаи шакалов.

Тогда-то и появился он. Деон.

      Столпившиеся в кругу боги перешептывались, оглядывая первого человека, сумевшего взобраться на Олимп целым и невредимым. Ему уступили место за столом, прервав ставший большой редкостью во дворце симпозиум, и даже подали вина. Афродита, опасливо поглядывая то на гостя, то на заинтересовавшегося Зевса, всё же преклонилась и отдала приказ харитам — трем богиням изящества — временно послужить путнику.       Остальные же — присоединившиеся соратники из других пантеонов — притаились вдалеке, выжидая момент, когда же ребром встанет вопрос о совете, ради которого многим пришлось провести несколько дней в пути в Грецию. Римляне, будучи резкими и бойкими, не утруждались подбирать выражения, отзываясь о греках, как о безумцах, позволивших сидеть человеческому отродью за одним столом с бессмертными.       Египтяне же оставались осторожными, молчаливо переглядываясь друг с другом — будто бы всего лишь давали оценку происходящему, наблюдали и не спешили делать выводы. Тот, держась компании несговорчивого Анубиса, старался не отвечать на вопросительные взгляды сопантеонцев, выжидающих от него безупречного умозаключения в стиле «это ведь Бог Мудрости, другого ждать и не стоило». По правде, нутро тревожило беспокойство и плохое предчувствие, ну а восхваляемая мудрость просила немного подождать, ведь ситуация крайне из ряда вон выходящая.       Деон, явившийся из ниоткуда, будто западный ветер, не спешил посвящать Богов в истинные цели своего визита. Лишь натянул капюшон балахона, скрывающего лицо, и пригубил вина. Все затаили дыхание, и только Марс сильнее сжал рукоять меча на бедре, чтобы случае чего опередить таких же желающих наказать человечишку.       — Вероятно, Вас интересует вопрос, как я здесь оказался? Что же… Я пришел заключить с Вами сделку, о, Великие.       Сехмет раздраженно зарычала, но Зевс тут же среагировал на прокатившуюся волну агрессии — махнул рукой, тем самым попросив пока не обнажать боевые атрибуты. Как для хозяина дворца и предводителя греческого пантеона, Громовержец был весьма спокоен, даже заинтригованным, это и напрягло чересчур проницательных египтян, в особенности не жалующих общие советы Эннеаду — девятку главных богов египетского пантеона.       — О какой сделке идет речь?       Деон усмехнулся — по всей видимости, только этого вопроса и ждал. Удостоившись внимания практически всех, мужчина обошел стол и встал по центру банкетной залы. Кто-то перешептывался о слишком вычурном пафосе и будоражащей естество интриге, кто-то оговаривался о том, что первыми в очереди на разрывание глотки стоят наверняка римляне, с учетом их экипировки и полной готовности развязать бойню.       Но Деон, казалось, не замечал злобных оскалов или презрительных взглядов. Великая честь — стоять здесь. Еще большая — быть в центре собрания богов наиболее влиятельных пантеонов. Поэтому, расплывшись в победной ухмылке и раскинув руки в стороны, Деон, будто безумец, рассмеялся.       — Что если я скажу, что я могу предложить вам способ сосуществования Старых и Новых Богов? Я могу утолить вашу жажду и обеспечить вас подношениями до скончания веков! Вы больше не будете нуждаться в глупых молитвах и бестолковом скоте! Согласитесь на мои условия, и вам больше не придется мириться с этой несправедливостью, когда одним все, а другим ничего!       Боги дрогнули: взбудораженный крик Деона отбивался эхом от стен дворца, оглушая практически всех. Человек, будто безумец, вещал о чем-то невозможном, ведь любому богу, стоящему в зале, известно, что сосуществование невозможно ни при каких обстоятельствах: одна религия рождается, другая умирает. Как сезоны сменяются друг другом, так и история вертится колесом, обрекая всех и каждого на разрушенную вечность.       Исключений не существует, а единственный выход — смирение и попытка отсрочить неизбежное.       Исида переглянулась с Осирисом, а тот в свою очередь с Амон-Ра — главой египетского пантеона. Зевс даже не пытался скрыть свою заинтересованность и преждевременное согласие, поэтому надеяться на его благоразумность в подобном вопросе — гиблое дело. Вместо этого, Амон-Ра обратился к стоящему поодаль нахмуренному Юпитеру — предводителю римлян. Он, вероятно, ярче всех источал злобу к человеку, отчего каждый раз возвращался взглядом к оставленному у колоны копью.       Однако, каким бы безумцем и спятившим Деон не казался, в его словах все же была малая горсть надежды, ведь никто из присутствующих не хотел исчезать. Если способ спастись действительно существует, стоит хотя бы выслушать.       Амон-Ра, ударив посохом по полу, да так, что по мрамору пробежались огненные искры, взял на себя роль переговорщика.       — Говори же, смертный.       — Взамен на ваши дары, людской род готов отплатить вам жертвами. Уверен, человеческие души в разы вкуснее и эффективнее, чем домашний скот или тарелка фруктов. К тому же, больше не придется думать о том, как выжить в условиях борьбы с Новыми Богами. Довольно увлекательно, правда?       Боги утихли, осмысляя предложение и его перспективы. Зевс, поднявшись с трона и подхватив копье-молнию, поравнялся с Амон-Ра и Юпитером, как представитель греков. Давно забытая традиция питаться человеческими душами была утрачена много эпох назад по причинам соглашения между людьми и богами: боги не едят людей, люди делают подношения-замену.       Но сейчас… Разве это не то самое решение, которое позволит Старым Богам и дальше пировать, не задумываясь о проблеме выживания и скором уничтожении? Разве это не удивительная возможность обеспечить себя подношениями высшего уровня, попутно с возвращением к не менее удивительной традиции?       Зевс широко улыбнулся, довольно перекинув копье из одной ладони в другую. Он обернулся к представителям других пантеонов с пылающей уверенностью в том, что Амон-Ра — тот еще ценитель стабильности, и Юпитер, ставящий своих сопантеонцев выше собственных гордости и убеждений, наверняка согласны на подобные условия.       Новые Боги не могут обеспечить людей безопасностью во время смены сезонов. Не могут преподнести дары природы и обучить новому ремеслу. Все это — прерогатива Старого Пантеона, ею же и останется до скончания веков.       И если Деон — кем бы он ни был, как бы сюда не попал — готов дать гарантию, что человечество согласно на подобные условия, значит и толк в сделке есть.       Человек, стоящий перед богами, ехидно хихикнул в рукав балахона. Зевс, обернувшись к столпившимся за спинами богам, медленно скользнул взглядом по каждому, подмечая то сомнения, то радикальное несогласие. Человеческие жертвы — традиция, которая была похоронена давным-давно, отчего возвращаться к ней будет весьма трудно. Нектар и амброзия, безусловно, обеспечивали бессмертием долгое время, но это ни в какое сравнение с эффектом после употребления человечины.       Здесь не нужно думать. Здесь нужно принимать решение.       Зевс, хмыкнув, потер подбородок и тут же обратился к соратникам.       — Амон-Ра, Юпитер, не вы ли говорили, что благополучие вашего народа превыше всего? Человечество — нескончаемый поток рождения и смерти. Что решит несколько тысяч душ? Для них — это не более чем восполняемая за несколько лун утрата, а для нас — спасение.       Ра, нахмурившись, прикрыл глаза. Юпитер, громко шикнул, пытаясь утихомирить буйный нрав. Римский Бог грома и молнии пусть и обладал схожими с Зевсом способностями, да вот только характер у него исконно римский, отсюда и сложность в нахождении компромисса. Однако Зевса это ничуть не озадачило, ведь если Юпитер мечется, будто грозовая туча, значит он практически готов дать свое согласие.       Римлянин сильнее сжал копье.       — Эти отродья заслуживают истребления. Именно они обрекли нас на страдание и голод, поэтому и я, и все боги римского Пантеона, готовы принять человеческие жертвы в качестве отмщения.       Юпитер громко ударил атрибутом по полу, выставив символ власти вперед. Зевс, довольно улыбнувшись, повторил жест, попутно переглядываясь с Амон-Ра. Бог Солнца знал, что сопантеонцы пойдут за ним, каково бы ни было решение, но чувство будто бы человечество прямо сейчас обрекают на судьбу скота не покидало его. В Египте человеческие души ценились в разы больше, нежели в Греции и Риме, поэтому подобный выбор казался едва ли не очередным сражением с Апофисом — огромным змеем, олицетворяющим зло.       Ра, незаметно обернувшись к богам Египта, сочувственно прижал губы. Осирис готов был оказать поддержку, ну а остальные предпочли прикрыть глаза и склонить головы, выражая полное доверие к выбору предводителя. Только Анубис, Тот и Маат — богиня истины, стоящая позади тех двоих, отвернулись в сторону, ведь воистину лучше всех знали цену человеческой жизни. Пусть они и сторонились, однако высказывали нейтралитет, не желая выступать против верхушек римского и греческого пантеона.       Амон-Ра тягостно выдохнул, но все же опасливо приподнял посох.       — Я желаю, чтобы мой Пантеон процветал, и если цена этому — человеческие жизни, так тому и быть.       Третий удар по полу означал единство в принятии сделки. Деон, низко поклонившись, отчего капюшон балахона опустился на его лицо еще ниже, едва слышно рассмеялся. Кто-то из толпы богов облегченно выдохнул, кто-то — предпочел промолчать. Зевс, победно воскликнув что-то о пире, принялся зазывать соратников к столу. Боги медленно окружили заставленный яствами стол, перешептываясь о произошедшем, пока Гермес не начал играть на арфе.       Зал постепенно утонул в танцах, напевках и радостных восклицаниях о том, что беда отступила.       И только Фемида — богиня справедливости — обеспокоенно растирала ладони. Концы повязки на её глазах изящно струились по плечам, ниспадая на спину. Девушка, притаившись за одной из колон в дальнем углу зала, раз за разом нашептывала предсказание. Её губы дрожали, а голос — прерывистый, хриплый — вот-вот готов был надорваться.       — Нет, не нужно. Нельзя. Неправильно. Нет-нет.       С тех самых пор прошло много веков. Жатва богов — праздник урожая, стал одним из самых почитаемых праздников в трех Пантеонах. Охота на человеческие души, предназначенные Небесами — традицией. Жеребьевка и выбор тех, кто спустится на землю в поисках этих самых «избранных ягнят» — поводом для веселья.       Жатва была стерта и забыта человеческой историей. Люди превозносили молитвы и подношения Новым Богам, не ведая о том, что раз в сто лет Старые Боги забирают куда больше. Нечто куда ценнее, чем только можно было представить.       Старые Боги, утопая в крови и забаве, не мелочились, ведь прекрасно знали: сие торжество будет длится долго. Ведь божественный век вечен, а человечество — не больше чем стадо ягнят, уготованных к столу. Боги были теми, кто создает и рушит судьбы, ведь они были вершиной — недостижимой, величественной, всевластной.       Фемида, настойчиво перебирая пальцами подол белого хитона, продолжала шептать себе под нос то, о чем не ведали остальные в разгар торжества.       — Нельзя. Прошу, не надо.

Люди же думали, что имеют право выбора распоряжаться своей жизнью так, как они того хотят и единственное, что им неподвластно — ожидаемая в конце пути гибель. Но по правде… И смерть, и жизнь… Люди были лишены всякой власти.

***

21 августа 2021 года Сифорд, Англия

      Машина плавно вошла в поворот в сторону съезда к Хед Нейчеру, заповедника, где можно провести несколько дней в арендованном коттедже. Впереди показалась дорога, ведущая через лес и небольшую горку. Порывистый ветер трепал волосы, ну а доносящаяся по радио песня так и норовила сорваться заводным припевом с губ. Люси, облокотившись о двери, поправила солнцезащитные очки и тут же заразилась строчками, ерзая на сидении, будто в танце.       Нацу только посмеялся, краем глаза подметив, как весело подпрыгивают ее еще не высохшие светлые волосы, скрутившиеся в милые кудряшки. Буквально минут через двадцать их ждет наверняка просто волшебный семейный отдых в кругу самых близких по случаю подходящего дня рождения сопящей на заднем сидении Нэнси. Девочка машинально клонилась каждый раз, когда машину чутка заносило, однако не просыпалась — по всей видимости, часовая поездка в девять утра ее успела утомить.       Хотя стоило бы её сейчас разбудить, ведь до места назначения всего ничего, а на её любимые сонные потягушки и «мам, еще три минутки» нужно выделить какое-то время. Нацу, мысленно просчитав, сколько минут ехать до того самого съемного домика прямо у наикрасивейшей точки (как говорил мужчина, у которого этот домик арендовали) на южном побережье Англии, где их уже дожидается чета Фуллбастеров и только-только распаленный костер, поубавил звуку.       — Мы практически на месте.       — Мне разбудить Нэнси?       Нацу угукнул в ответ и слегка притормозил, плавно объезжая внушительную яму и тут же заворачивая в сторону съезда на грунтовую дорогу. Сейчас был сезон дождей, так что путь казался едва ли не американскими горками с характерными им резкими спусками и крутыми подъемами. Дорогу размыло, отчего Нэнси не пришлось будить: от резкого толчка назад, девочка стукнулась лбом о спинку переднего сиденья, после чего сразу недоуменно открыла глаза и что-то прохрипела.       Люси, обернувшись к ребенку, улыбнулась и ласково шепнула «доброе утро».       — Солнышко, мы уже подъезжаем, так что подготовь рюкзак, хорошо?       Дочка, сладко потянувшись и причмокнув, словно заспанный котенок (а она им и была), лениво потянулась к разложенным на сидении книжкам и планшету. Люси, дернув на себя козырек, быстро перекрутила потерявший презентабельный (как ей казалось) вид пучок, попутно напевая песню, раз через раз обрывающуюся на шипение: сети здесь практически нет, так что единственный способ кому-то дозвониться или словить интернет — залезть на самую высокую сосну и ждать, пока дойдет сигнал.       Хотя, нельзя это назвать недостатком, так как люди, в основном, выезжают на природу ради природы, а не ради переписок и долгих телефонных разговоров. Семья Драгнил не была исключением, в особенности Нацу, приучающий маленькую Нэнси едва ли не с пеленок к путешествиям и активному образу жизни. Люси, будучи опытным археологом, отдавшим предпочтение доктору исторических наук в довольно перспективном университете их города, никогда не была против вылазок, особенно когда эти вылазки заканчивались каким-то запоминающимся приключением: год назад они дружно пересекли часть пустыни на квадроциклах, а буквально четыре месяца назад посетили джунгли.       До поры до времени Люси объясняла этот зов природы (или как Джувия говорила — желание найти приключения на задницу) своего рода генетикой: её отец был известным историографом, сделавшим большой вклад в государственные исследования в области истории и культуры, ну а мать — прирожденным картографом. Но как тогда объяснить судьбоносную встречу с Нацу, который далеко от клуба юных следопытов-археологов не ушел, однако все же посетил лондонское метро в тоже время, когда Люси опаздывала на важнейшую конференцию в истории её археологической деятельности?       Судьба? Или просто удивительное стечение обстоятельств, повлекшее за собой двенадцать лет прекрасного брака, доверительные отношения и общего — любимого всем сердцем — ребенка?       Люси, честно сказать, не знала, да и не хотела думать. Всё, что её интересовало в момент встречи — как Драгнил не уронил стакан с кофе во время столкновения и как она, будучи той еще некультяпистой и застенчивой девушкой, смогла удержаться на своих двоих, а после — сочинить неплохую такую сценку из шаблонного американского кино с тупейшим флиртом и стремительной любовью с третьего свидания и шутки про Лох-несское чудовище, заказывающего на завтрак рыбу с жареной картошкой.       Двигателем их любви послужил милейший акцент Нацу, британские шутки, которые тогда еще Хартфилия знала наизусть, и виртуозное исполнение их же Драгнилом, любящего в перерыве рассказать какие-то интересности о том, где и кем он работает.       Будучи известным египтологом, тесно сотрудничающим с национальным музеем Каира и не только, Нацу заранее задался целью передать большинство своих знаний о Древнем Египте дочери. Казалось бы, что в этом плохого — такая благородная цель. Вот только Люси, будучи противником книжек с мифологией (в картинках, а это весомый аргумент!) вместо привычных «Красной шапочки и «Золушки», не видела в этом ничего хорошего.       По крайней мере, перестала искать доводы «за» после того, как первым словом Нэнси стало не выстраданные «мама» или «папа», а долбанный «Хеопс», насчет которого в то время велись переговоры с каирским музеем. Тогда-то слово «Хеопс» звучало в доме чаще, чем «Что у нас на завтрак».       Такими темпами и активными усилиями Нацу привить дочке любовь к истории (не забываем про ежегодные ознакомительные поездки в места исторического и культурного достояния), Нэнси в свои десять лет могла уверенно рассказать кто такой «Амон», кто такой «Ра» и как из двух совершенно разных богов вышел один. И это не единственная странность, которая и пугала, и влекла её ровесников одновременно.       Список-то с каждым днем пополнялся, а Люси только и оставалось, что поддерживать балаган и вкидывать свои интересные факты о Вавилоне и ацтеках.       Впереди показался тот самый небольшой двухэтажный домик-коттедж с небольшим пирсом-выходом к Ла-Маншу, ну а рядом — обустраивающие беседку Фуллбастеры. Люси, хихикнув, натянула брошенные под сидением шлепки, откинулась на спинку и сладко пропела «и где же обещанный костер?». Нацу, метнувшись взглядом к приборной панели, проверил время — кажется, они опаздывали на сорок минут, с учетом долгих сборов Люси и поиска второй туфли Нэнси, нашедшейся закинутой за обувным шкафом.       Как говорится «в лучших традициях».       — Наверное, тоже только приехали.       — Грей ведь говорил, что с нашей привычкой опаздывать, можно успеть не только костер распалить, но и все мясо съесть. Уж кто бы говорил.       — Ну мясо-то мы везем, так что…       Нацу, довольно ухмыльнувшись: ехидно и с едва проскакивающим превосходством, заставил Люси прыснуть в кулачок. Пакеты, с трудом закинутые (запихнутые) в багажник подтверждающе шарудели в такт неровностям дороги. Приближающийся день рождения Нэнси обещал быть громким и запоминающимся, ведь на празднование выделили целых три дня, четыре хлопушки и огромную пачку надувных шариков, при том, что такой внушительный арсенал был под строжайшим секретом, находящимся в багажнике вон той серой Сузуки, припаркованной недалеко от коттеджа.       Нэнси наплели легенду о том, что вечеринка, марципановый торт и подарки будут дома по приезде, поэтому родители искренне хотели, чтобы сюрприз действительно оставался сюрпризом, несмотря на то, что сама именинница (с характерной ей пронырливостью) все же догадывалась о готовящемся празднике.       Машина мягко съехала на обочину и остановилась. Люси, поправив задравшейся рукав футболки с принтом мультяшной клубники, открыла дверь и свесила ноги. Нэнси до этого времени успела нацепить рюкзак-барашка на плечи и выскочить из авто, любопытно оглядывая притаившийся за домом лес и уютно обставленную территорию за приоткрытыми воротами.       — Я пойду разведаю обстановку, а ты как припаркуешься, маякнешь, я помогу занести продукты.       — Лю, не занимайся ерундой. Зачем мы, по-твоему, пригласили Грея?       — Хм, развести костер и позудеть насчет того, что мы набрали еду не на три дня, а на целую неделю? Или ради его лодки, которую вы как в прошлый раз надуете, божась, что завтра в четыре утра привезете на завтрак окуня, но, в конечном итоге, продрыхните до полудня?       — Окунь будет, не беспокойся. Как Грея найдешь, передай, что, если не поможет, спиннинг закидывать буду я, а Его Раздолбайскому Величеству перепадет исключительно детская удочка и парочка пластмассовых акулок.       Люси, кинув что-то о доброте и крепкой мужской дружбе, тихонько прикрыла двери и, сунув руки в карманы лиловых шорт, окликнула шатающуюся около садовых гномиков Нэнси. Драгнил, довольно ухмыльнувшись, переглянулся с новеньким спиннингом в чехле, покоящемся на заднем сидении, попутно додумывая, как бы так завести будильник, чтобы в этот раз уж точно не проспать.       В чем-чем, а в этом Люси была права: это уже третья попытка выехать на суровую мужскую рыбалку, но о какой суровости может идти речь, если будильники не срабатывают, а Грей и Нацу по утру просто стоят на берегу и пытаются ловить какую-то мелочь на остатки кукурузы.       Ворота скрипнули, Нацу завел машину и подметил парковочное место около ранее упомянутой серой Сузуки. Вывернув руль и сдав назад, Драгнил довольно быстро управился с парковкой, поэтому поспешил заглушить двигатель и открыть багажник.       Со стороны коттеджа доносились взбудораженные голоса Люси и Джувии, обсуждающих последний завоз семян в цветочный магазинчик последней, и включенная на колонке музыка. Секунда — и прямо у ворот, точнее за ними, пронесся ураган играющих в догонялки хохочущих Нэнси и Сильвера. Две — ворота открываются и показывается сонное (морально побитое) лицо Грея, тут же накинувшего кепку абы как. Фуллбастер, лениво плетясь на встречу Нацу, явно успел получить нагоняй от благоверной в добавок еще ранее прилетевшему подзатыльнику.       Драгнил, прыснув, ответил приветственным рукопожатием и тут же передал приятелю два увесистых пакета со звонким содержимым (точнее звонко-бутылочным).       — Джувия выполнила дневную норму или ты просто не выспался?       — Ты про мое скисшее лицо сейчас?       — И про скисшее лицо, и про синяк на лбу.       — Мы с малым решили сыграть в бадминтон. Если не вдаваться в детали, то волан очень неудачно залетел в кастрюлю с фаршированным перцем и пролежал там очень долго. Дольше, чем я предполагал.       — Насколько дольше?       — Не знаю, часов десять точно. Будто ты ее не знаешь: мне к кухонной утвари вообще прикасаться нельзя, а тут…       Нацу снова прыснул и тут же получил осуждающий взгляд Грея на пару со злостным «тебе смешно? Ну-ну, я тоже посмеюсь, когда и тебе прилетит». Драгнил, перекинув пару консервов из одного пакета в другой, упорно пытался представить, как Сильвер и его папаша играют на заднем дворе в бадминтон и тут кто-то из них (как говорится, не будем тыкать пальцами) отбивает волан в сторону открытого окна, ведущего прямо на кухню.       Джувия — хозяюшка та еще: дом в идеальной чистоте держит и готовит так, что пальчики оближешь, поэтому не мудрено, что перед поездкой она решила подготовить что-то для перекуса. А вот Грей, будучи тем еще раздолбаем с работающей смекалкой (правда, работающей), только и умел, что просыпаться, уходить на работу, сидеть в полицейском участке до первых сверчков и, еле плетя за собой ноги, уходить домой.       И даже при наличии достижений в профессиональной сфере, звании старшего следователя и собственного офисного культа, молящегося на Фуллбастера, как на посланника Божьего (потому что дела по розыску он щелкал как орешки), дома и с друзьями Грей был Греем. Чудилой, затейником, человеком, который всегда о что-то стукнется-долбанется и будет сидеть до конца гулянки с пакетом льда (а в экстренных ситуациях — с куском замороженного фарша) на месте ушиба.       И человеком, способным на…       — Ва-ау, теперь у нас не только фаршированный перец, но и фаршированный воланчик. Респект шеф-повару.       — Я говорил, что я злопамятный?       Фуллбастер фыркнул, сдув лезущие в глаза темные волосы. Нацу, довольно хмыкнув, подхватил умело спрятанный под покрывалом ящик пива и две пачки фисташек. Грей, переглянувшись с очень (ну очень) знакомой маркой пива и этой соблазнительно выглядывающей зеленой прослойкой в створках скорлупы, шепнул характерное только ему «взятки пошли, значит?». Мужчина, сузив глаза и сдув челку, наверное, в третий раз за последние прошедшие минуты две, быстро поменялся в лице.       Хмурость сменилась на предвкушение и этакое «хоп-хэй, ла-ла лей, наливай же мне скорей!».       — Сэр, что же вы раньше не сказали, что у вас есть привилегии? Это ведь неплохо так повлияет на ход расследования.       — А вы и не спрашивали, Мистер старший следователь.       — Что же, прошу пройдёмте за мной, в мой кабинет. Подобная вещица нуждается в более… Тщательном осмотре.       Подхватив один пакет и тот самый ящик, Фуллбастер мигом исчез за воротами, оставив Нацу с остальной кучей продуктов. Драгнил, хохотнув вдогонку другу, закрыл машину и клацнул сигнализацию. Вкинув ключи в карман джинсовых бриджев и тряхнув часами на запястье, Нацу уж было хотел подхватить пару пакетов (по крайней мере, то, что стоит отнести в холодильник первую очередь) и двинуться в сторону ворот, как тут…

Раздался лай.

      Громкий, почти оглушительный. По спине пробежали мурашки, хорошо так отрезвившие после такого расслабленного настроения. Пакеты в ладонях, казалось, утяжелились, но опустить их наземь, чтобы передохнуть и как-то утихомирить отсигналившее чутье не хватало сил и реакции. Нацу просто замер на месте, опасливо оглядываясь за спину.       Никого. Только лес, легкий бриз, доносящийся ветром с Ла-Манша, едва уловимая музыка и бодрый голос Люси, говорящей о чем-то неразборчивом. За воротами стояла тишина и ни одной живой души, за исключением резко воспаривших с веток в небеса стаи птиц — кажется, скворцов или воробьев. Ветер стал настойчивее, подкидывая передние пряди без того растрепанных волос и шарудя пакетами в руках.       Секунда — вместо лая раздался звонкий вой, словно волчий.       Драгнил реагирует быстро: оборачивается, попутно выискивая хоть какое-то оружие для самообороны. Сознание тревожилось насчет того, что это специально выведенная территория для отдыха, поэтому суперопасных диких животных, да и к тому же днем, быть просто не может. Но вот чутье подсказывало: что-то не так, нельзя, не расслабляйся.       Взгляд мечется, выискивая среди деревьев источник звука — по ощущениям, предположительный волк (по крайней мере, это первая-попавшая в голову теория) находится как раз в достаточно близкой к коттеджу части леса. Деревья, деревья, кусты, снова деревья. Не смотря на хваленую выдержку и стрессоустойчивость, Нацу все же занервничал, ощущая, как ноги сами пятились назад, ближе к машине.       Секунда — среди деревьев выглядывает чья-то морда: черная, с поблескивающими глазами-бусинками. Высокая, худощавая собака, с острыми ушами, вытянутой мордой и пронзительным взглядом выходит на середину дороги, останавливается и смотрит прямо на Драгнила. Нацу, сглотнув, сморщился. Его познания в породах начинались и заканчивались чересчур агрессивными для крохотного размера чихуа-хуа и большими добряками-немецким овчарками, но эту собаку…       Будучи египтологом, Драгнил, пусть даже на расстоянии более двадцати метров, этого породистого охотника узнает везде. Черный, как смоль. Проворный, ловкий, тихий. Фараонов пес, чьими предками по праву считаются сабы — священные животные, символизирующие защитника, помогающего пройти трудности.       А еще… Только черные псы считались посланниками древнеегипетского бога-покровителя мертвых.

Анубис

      — Ты чего застыл? Эй, Нацу, ты здесь?       Драгнил, резко оклемавшись, мотнул головой и тут же обернулся к сбитому с толку Грею, вернувшемуся за оставшимися пакетами. Нацу, выдохнув на грани истеричного смешка, качнул головой и оговорился чем-то вроде «ничего, забудь». Мужчина встряхнул продукты в руках и спешно ушел, даже не бросив взгляда в сторону того места, куда тупился буквально минуту назад. Грей, оставшийся один, недоуменно переглянулся с приоткрытыми воротами и той частью дороги, куда смотрел Нацу.       Прокаченные навыки в человеческой психологии и многолетний опыт работы в участке подсказывали Грею, что то, что он видел — испуганного, побледневшего Нацу — уж точно не то, что можно списать на глупое «ничего». Фуллбастер, подходя к воротам, озадаченно качнул головой в сторону дороги.       — «Ничего», говоришь?..

***

      Пришлось порвать пакет.       Нацу, буквально минуту назад пытался развязать узел с громадным куском говяжьей вырезки, чтобы подготовить стейки. Пытался-пытался, да только нервы сдали — пришлось рвать дырку и вывалить мясо на доску через нее. Почему не додумался до ножниц — непонятно, вероятно в тот момент порвать что-то было приоритетным желанием сознания.       Перед глазами все плыло: стеклянная миска, пачка маринада, специи, пряности. За окном Джувия и Люси накрывали стол и нарезали салаты, попутно обсуждая свои «женские штучки». Грей, откупорив баночку пива, моментально взбодрился и принялся перебивать угли где-то найденной палкой. Ну а Нэнси и Сильвер засели на покрывале у берега, копошась в книгах и тетрадках.       Драгнил специально ушел на кухню в дом, чтобы какое-то время побыть одному. Обдумать, успокоиться. Руки потянулись к ножу, а пальцы прижали мясо к доске. Мысленно очертив, сколько нужно для стейка, Нацу принялся нарезать почти одинаковые слайсы. Тук. Тук. Тук. Тук.       Музыка, доносящаяся со двора, звучала приглушенно из-за закрытых окон и дверей, но так даже лучше: тишина сейчас просто необходима. Нацу, прижав губы, продолжал заниматься порученным Люси делом, ведь готовка мяса — его специализация, когда дело доходит до совместных поездок куда-либо. Оговоренные ранее стейки были простенькой задачей, но даже с такой, казалось бы, простенькой задачей Нацу справлялся на тройное «да» от гурмана-Люси, того еще кулинара-Джувии и дотошного до «пересолил/переперчил» — Грея.       Мелочь, а приятно, к тому же Люси говорит, что пятьдесят пять процентов её любви к мужу кроется в его уникальных кулинарных навыках, особенно в аспекте готовки мясных блюд. Так что помимо таланта к истории, Нацу — прирожденный кулинар, чему он, конечно, рад, пусть и не считает это чем-то сверхъестественным.

Потому что Нацу Драгнилу изначально была уготована судьба работать в итальянском ресторане шеф-поваром. Изначально.

До момента гибели в аварии на мотоцикле, когда он все же решился поехать на собеседование, но… не доехал.

      Драгнил, толком и не заметив, как вымазался по запястье в мясном соке, равнодушно откинул куски в миску. Уперся ладонями по обе стороны и скользнул хмурым взглядом по сползающим по стенкам стейкам. Смотрел долго, выглядывая прожилки, мышечные волокна. Смотрел пока, наконец, не вырвалось гневное:       — Черт! Твою мать!       Кулак ударился о стол, отчего вся посуда загремела, а нож — качнулся на краю. Ребята на улице наверняка и не заметили ничего странного, с учетом громкости музыки и своих дел, так что Нацу не переживал о своих сдавших нервах. Хотя, наверное, стоило бы.       Саб — а в том, что это был именно он, а не реальная собака Нацу был уверен — появился в лесу не случайно. Грей, будучи человеком, так и не понял, что произошло (да ему, в принципе, и не нужно знать), а вот Нацу… А вот Нацу, еще вчера уверенный в том, что у него есть как минимум пять-шесть человеческих лет, не был готов к приходу посланника-защитника. Не в такое чересчур спокойное время. Не тогда, когда уже завтра день рождение Нэнси, а еще через месяц — годовщина свадьбы с Люси.       Драгнил, откинув голову к потолку, старался выкинуть из головы тот факт, что за ним ведут слежку, и Саб об этом очень тонко намекнул. Хотелось забыть хотя бы на какие-то сутки-двое о том, что Нацу Драгнил на самом деле не Нацу Драгнил, да и времени у него, твою мать, с каждой секундой меньше. Может неделя, а если благословит Ра — две.       Хотелось нацепить улыбку, вспомнить все юморные истории с работы и подколы, специально подготовленные для Грея, чтобы провести ближайшие три дня в мире, веселье, спокойствии и в кругу самых близких. Завтра — покичиться перед Фуллбастером новым спиннингом, словить долгожданного окуня и подготовить дом к вечеринке; разбудить Нэнси шариками и хлопушками, порадовать праздничным тортом, детским шампанским и подарком.       А не разгребать вот это вот все. Не мириться с тем, что обещанные самому себе минимум пять лет покоя закончатся буквально через неделю-две. Не возвращаться в чертов Пантеон, волоча за собой тела, а потом снова приступать к обязанностям, которые никто никогда не оценит: ни отец, ни дедушка, ни кто-либо еще.       Дверь за спиной скрипнула, Нацу, прикрыв глаза, выпрямился и мысленно обратился к Гору — богу неба, обладающего всевидящим оком — чтобы зашедшим была Люси или Грей. По крайней мере, так на одну проблему будет меньше.       — О, Нацу! Я как раз тебя искала. Люси просила передать, чтобы ты поторопился: мы уже подготовили перекус и ждем только тебя.       Джувия, пройдясь вальяжно-изящной походкой, мило улыбнулась. Её руки игриво скользнули по его плечам, поднимаясь выше — к напрягшимся скулам. Её пальцы как всегда отдают холодом, а волосы пахнут фиалками — Нацу, качнув головой в сторону, фыркнул. Женщина довольно усмехнулась, переглядываясь то с молчаливым Драгнилом, то с нетронутыми маринадом и специями.       — Так ты еще не начал? Я могу помочь.       — Не утруждайся.       Нацу, едва ли не выплюнув эту колкую фразу, грубо подхватил маринад, разорвав его над мясом. Он старался не думать об внезапно окружившем его аромате, напоминающим море; старался не замечать ее пальцев у себя на лопатке, скользящих чересчур ласково, совсем не по-дружески; старался не думать о том, что именно Джувия — человек, которого стоит опасаться в первую очередь.       Но она, гордо откинув волнистые волосы, собранные в хвост, на спину, уселась на столешницы совсем под боком и свесила ноги. Джувия, игриво накручивая кудрявую прядку на палец, сладко причмокнула. Она, будучи Дьяволицей во плоти, была той еще загадкой, открывающей близким лишь часть своей настоящей личности. Перед Люси — заботливая подруга, любящая поболтать за бокалом вина со льдом; перед Греем — красавица-умница-жена, умеющая и поддержать, и отвесить подзатыльник, чтобы не расслаблялся.       Перед Нацу — океан, чьи воды в любой момент могут взбушеваться. Необузданная стихия, больше поглощающая, нежели дарующая. Неукротимая и буйная. На первый взгляд — кристально чистая, а если копнуть — полна припрятанных на дне чудовищ.       Одним словом — то, с чем лучше не сталкиваться. Неоправданный риск особенно для того, кто большую часть своей жизни провел в пустыне.       Нацу старался игнорировать её попытки его зацепить: начиная от этих томных взглядов, заканчивая выпученными губами и шаловливыми пальчиками, продолжающими очерчивать напрягшиеся плечи и изгибы правой руки. Драгнил даже не старался отмахиваться — бесполезно, поэтому продолжал упорно игнорировать и намешивать специй.       — Ты меня игнорируешь?       — Да.       — Мое общество гнетет тебя?       — Да.       Женщина, надув губы, цыкнула про себя. Подобный разговор (хотя скорее, монолог) вел в никуда, как бы Джувия не пыталась изворачиваться. Она, будучи довольно провокационной натурой, всегда любила манипулировать и добиваться своего, но Нацу как всегда был исключением. Есть у этого человечешки что-то кроме привлекательной внешности и аппетитной задницы — к примеру, сидящий внутри божок, ни во что не ставящий ни саму Джувию, ни её более известное имя.       Качнув ногами и оперевшись на руки, Джувия решила обойти проблему с другой стороны и поговорить о чем-то более задушевном. О том, на что Нацу в любом случае не сможет промолчать.       — Очень странно видеть таким непринужденным. Рядом с Люси и Нэнси ты очень изменился.       Нацу машинально вздернул бровью — и сам не заметил, как среагировал на этот заходящий издалека нечестный, грязный прием. Джувия по-прежнему улыбалась, рассекая вытянутыми ножками воздух. Она будто бы знала — нет, точно знала — на что и каким тоном давить. Люси и Нэнси — единственная тема, которую Драгнилу трудно игнорировать, а тем более делать видеть этакого равнодушного и беспристрастного.       И Джувия Фуллбастер — та самая милая мадам, владеющая одним из лучших цветочных магазинов их маленьком Сифорде, и которая почти одиннадцать лет назад была выбрала крестной Нэнси, как никто другой это знает. Судя по хищному взгляду и ехидной ухмылке (которая еще буквально секунду назад была по-детски довольной), она только начала.       Драгнил, мысленно обратившись к Гору и Амон-Ра, пожелал, чтобы прямо сейчас на кухню ураганом залетели Нэнси и Сильвер. Тяжелая атмосфера в компании Джувии отдавалась головной болью и подкипающим раздражением, отчего Нацу боялся, что сорвется и испортит вечер.       — Насколько мне известно, твой удел — смирение и покорность. Ты беспристрастен, послушен и невозмутим. Хах, оно и не удивительно — столько легенд о страже Весов Дуата, а ни одна не приукрашена.       — К чему ты клонишь?       Драгнил, сильнее прежнего сжав кусок пропитанного маринадом и специями мяса, почувствовал, что все же переборщил. Джувия никогда не говорит об их истинной природе, когда рядом могут быть люди: есть вероятность раскрытия секрета, последствия которого могут задеть саму систему жатвы и её организацию. Тогда почему она так рискует прямо сейчас и связано ли это с появлением Саба? Джувии не стоит доверять, и первопричиной служит её принадлежность вражескому (а для Нацу этот народ однозначно вражеский) Пантеону.       Другими же аргументами выступает её резкая заинтересованность, которая пусть и проявлялась раньше, но не в таких количествах, и, конечно же, вероятность слежки. Если о плане Нацу узнали, Джувия вполне себе может выступить кем-то вроде шпиона: уж она-то не брезгует работать в интересах других.       Фуллбастер, проведя указательным пальцем по губам, демонстративно задумалась, а после широко-широко улыбнулась.       — Мм… Почему?       — Что «почему»?       — Почему ты, будучи противником жатвы, так умело исполняешь её условия? Сколько помню, ты всегда возвращался с охоты с добычей, чье количество впечатляло даже Ареса. Никогда не заводил семью, никогда не оставлял после себя следы. Неужто теперь ты видишь в жатве нечто большее, чем просто небольшое истребление человечества нам в угоду?       Нацу бросило в дрожь, пусть он и умело скрыл это.       Всю свою бессмертную жизнь он старался быть таким, каким его создали — невозмутимым стражником, чья основная задача — следить за путем Девяти Врат Загробного мира и проводить суд над смертными душами. Проблема жатвы, голода, новых Богов и прочее его не интересовали, ведь для этого есть другие Боги — те, у которых больше власти, сил, авторитета.       Его же нерушимое правило — подчиняться воле тех, кто стоит на верхушке Пантеона. Будь то Амон-Ра или Осирис, собственный отец.       Жатва проводится раз в сто лет. Раз в сто лет с помощью жеребьевки выбирают участников из трех Пантеонов, чтобы те, приняв человеческий облик, отыскали ягнят жатвы до конца отведенного сезона. А после — притащили их туши на Олимп, чтобы там им вспороли брюхо, спустили кровь и подали к столу в качестве новых «нектара и амброзии», плодов бессмертия.       Нацу был участником более пяти раз и на его счету более двухсот отнятых жизней. Женщины, дети, старики, не важно кто — тем, на чьем плече красовалась метка Бога, было предназначено умереть в муках, а после — быть съеденными. Сначала Драгнил не чувствовал ничего кроме какой-то обязанности, ведь так было велено, значит нужно исполнять, а потом…       Замахнувшись скипетром-уасом, служащим ритуальным оружием, над телом пятилетнего сиротки Нацу резко понял, что где-то он не туда свернул. Пусть ему изначально жатва показалась не более, чем простейшим решением в плачевных условиях голодовки, он не собирался опускаться до уровня убийцы. И где он оказался тогда? Из Бога, чтущего смерть и человеческую душу больше остальных, Нацу превратился в кровожадного Бога, несущего одну лишь погибель.       Тогда, видя трясущегося окровавленного мальчика; видя его будущее и доброту его души, человеческая рука дрогнула, а божественная сущность остепенилась. Холодный дождь опалял щеки, а детский плач рвал бьющееся в смертном теле сердце. Мальчик не убежал тогда: зажмурился, расплакался, прикрыл голову руками и звал на помощь давно умершую маму.       И что же тогда получается?       В Книге Мертвых, в Текстах Пирамид писалось, что в Древнем Египте, жизнь и смерть — наиболее важные таинства любого существа. Кем бы человек ни был, какой бы социальный статус ни имел, он имеет право на достойное захоронение и шанс попасть в лучшее место — Поля Иалу. Разве…

Разве жатва не противоречит древнеегипетским учениям?

Разве жатва — это не то, что Нацу в своей истинной сущности должен ненавидеть?

      — Я всего лишь страж. Моя обязанность — соблюдать равновесие во всем. Амон-Ра сказал, что это ради нас, а я следую его воле.       Нацу, прикрыв глаза, ответил привычно-беспристрастно. Он, ополоснув руки в воде и обмякнув в полотенце, прикрыл крышкой миску с готовым мясом. Джувия все улыбалась, проверяя Драгнила на прочность: щурилась, хмыкала, задумчиво качала головой.       — Как-то не сходится.       — Не буду настаивать. Твое право не верить.       Подхватив миску, Нацу уж было хотел поставить её в холодильник и уйти прочь, чтобы как можно скорее закончить разговор. Их с Джувией не было слишком долго, Люси и Грей могут заподозрить что-то неладное, а разборок перед днем рождения жутко не хотелось. Драгнил, шагнув вперед, тут же оказался в ловушке: Джувия резко схватила его за ворот футболки и притянула к себе.       Её обычно спокойные голубые глаза бушевали штормом, но Нацу даже не удивился. Не дрогнул. Даже бровью не повел. Джувия же, соприкоснувшись лбом с его, шипела сквозь зубы.       — Что ты задумал, Анубис?       — Поставить мясо в холодильник, вернуться к ребятам и побыстрее закончить этот бессмысленный разговор.       — Нет, насчет жатвы. Ты пусть и страж, пусть и последователь воли Ра, но… Ты всегда поступаешь по справедливости. Мне трудно поверить, что кто-то вроде тебя готов идти наперекор собственным убеждениям просто потому что это воля трех Пантеонов.       В ответ — молчание. Пытаться парировать — зачем? Искать достойные аргументы — зачем? Джувия была слишком буйной и своенравной, чтобы поверить в то, что такой Бог как Анубис счел жатву — дуростью, ведь есть и другие способы решить проблему с Новыми Богами и поступающими им подношениями.       Нацу обдумывал это решение долгие годы, попутно обговаривая альтернативы с Тотом, которому посчастливилось заиметь тело некой Леви МакГарден — коллеги по работе и такого же талантливого египтолога. Даже она, выдвигая всевозможные «но», на которые способен Бог Мудрости, сдалась и признала предложение Нацу более чем действенным. Да, с погрешностями, но это куда лучше, чем и дальше использовать человечество по назначению стада коров, готовящихся на убой.       Раз им дана возможность одалживать человеческие тела и существовать на земле определенное количество времени, почему не повлиять на ход истории? Изменить отношение людей к Новым Богам и вернуть культ старых? Тогда в жертвоприношении отпадет всякая надобность, пусть и цена этому несколько столетий.       Но так ведь лучше. Так ведь… правильнее.       Однако Джувия, скользнув рукой за его шиворот несвойственной ей нежно и трепетно, вызвала лишь внутреннюю тревогу. Её спокойное лицо выдавали глаза — чересчур глубокие и темные, будто тот самый шторм, отчего Нацу мысленно приготовился к худшему из всех возможных предугаданных развязок: начиная от свернутой шеи, заканчивая угрозами с применением сверхъестественной силы.       — Сначала я думала, что проблема в этом человеческом теле, его влиянии на твое сознание. После — искала ответ в Люси и Нэнси. А теперь… Теперь мне кажется, что один из самых свирепых и влиятельных богов Египта что-то удумал. Ты ведь… Не собираешься идти против нас?       Её холодные пальцы коснулись его щеки и скользнули плавно, но уверенно в сторону губ. Кудрявые волосы щекотали кожу, а горячее дыхание опаляло. Нацу ощущал её руки на своем теле, как нечто опасное и утягивающее на глубину, поэтому лишь брезгливо поморщился, пытаясь скинуть с себя эти оковы.       — Я всего лишь страж, Посейдон. У меня нет такой власти.       Джувия — именно Джувия, а не чертова Посейдон — была красивой и хрупкой на первый взгляд и любой другой мужчина с радостью бы повелся на нечто подобное. Однако Нацу знал, что это всего лишь манипуляции — издевательство, с учетом того, что в форме Богов у них нет четкой грани «мужское/женское», а какое-либо влечение возможно в исключительно человеческом обличии.       Посейдон ходила по этому тонкому льду, толком позабыв, что на заднем дворе ждут законные супруги, но отчего-то улыбалась. Обольстительно, хитро, намекающее. Она ведь никогда не была примерным Богом, ведь такова ее суть — воды неспокойны, если им угодно. Женщина потянулась за легким — исключительно дразнящим, как она считала — поцелуем, но Нацу тут же резко отошел назад, грубо скидывая её руки с плеч и щек.       Джувия, хихикнув, спрыгнула со стола и прошла мимо, мягко коснувшись края миски, которую Нацу по-прежнему держал (скорее вцепился в неё) в руках.       — Что же, спасибо за откровенность.       Она остановилась у двери, не оборачиваясь к нахмуренному Нацу. Её плечи на секунду вздрогнули, но это осталось незамеченным.       — Просто хочу предупредить, чтобы ты был осторожнее. Жатва важна для богов и если у тебя все же есть помыслы о том, чтобы уничтожить ее…. Советую отказаться прямо сейчас. Ведь ни Зевс, ни Юпитер, ни Амон-Ра…       Посейдон медленно обернулась, выглянув из-за плеча. Её глаза опасно сверкнули, предупреждая о том, что сказанное — не просто угрозы ради угрозы и не пустые слова для антуража. Нацу видел её такую не впервые, ведь когда-то и сам был свидетелем того, как Богиня морей и океанов загоняла пойманных ягнят в свои сети.       Она умела быть свирепой и необузданной, как стихия, которая заглатывает своих жертв и хоронит их с первым же вдохом. Посейдон топила, душила и нещадно убивала каждого, кто попадался на её филигранные уловки и соблазняющие слова-манипуляцию. Она издевалась, провоцировала и насмехалась над человеческими жизнями, превознося богов и природу, как нечто, что обесценивает какую-то чересчур наглую букашку.       И, вероятно, в её глазах Нацу был букашкой, пусть по силе в качестве Анубиса не уступал.       — Ни я… Не позволим тебе этого сделать, Анубис.       — Я приму совет к сведению.       Нацу поспешил кивнуть, но виду притворства не подал. Равно как и Джувия, хихикнувшая в ответ и тут же ускакавшая к столу. Спустя буквально секунду, музыка стала громче, а голоса ребят — неразборчивее, пусть Драгнил и услышал четкое «Где Нацу?», сказанное наверняка Люси. Но его длительное отсутствие волновало в последнюю очередь, равно как и предупреждение от Посейдона.       Он, машинально сжав железную миску в руках, и сам не заметил, как на краях остались вмятины от его пальцев.       Люси и Нэнси — вот, что волновало его больше собственной безопасности, ведь Посейдон ни разу не упоминала их в ключе…       Тех, кто может пострадать, если Анубис допустит ошибку.

***

23 августа, 2021 года

      Нэнси сладко спала под боком, перекинув руку через Нацу. Девочка, посапывая через рот, раз через раз морщилась, сильнее (скорее рефлекторно) прижимаясь к папе.

Сегодня ее день рождения.

      Однако Нацу, как бы не старался улыбаться и принимать объятия-удушье от восторженной дочки, не был частью праздника. По крайней мере, головой. По крайней мере, с момента, когда Посейдон сказала издалека намекающий тост, после которого Нацу будто переклинило.

«За жертвенного ягненка, которого должен съесть шакал!»

      Её ухмылка в тот момент и забавное оправдание в ответ недоуменному Грею, мол, «это пословица такая, когда желают добиваться результатов, не взирая на способы» выглядели не более чем попыткой все того же предупреждения. Угрозой. И небольшим таким напоминанием, что где-то тут — на земле, среди бесчисленного количества человеческих душ — кроется та, что предназначена Анубису.       Что через неделю, а может и раньше появится человек с меткой анха — египетского креста бессмертия, атрибута Анубиса — на плече, как клеймо на жертве, готовящейся к убою. Что у него не останется выбора, кроме как сесть за стол и испачкать руки в крови, потому что жатва — единственный способ выжить для Старых богов.       Взгляд уперся в собственные ладони.       Тогда Люси, чувствуя его смену настроения, минимум трижды спросила о самочувствии и предложила не пить, чтобы самой вечером сесть за руль и поехать домой, в родной Сифорд. И идея, если честно, была более чем удачной, если не брать в счет, что для Нэнси дорога в ночь всегда давалась с большим трудом, а ехать-то час, не меньше.       Было принято решение отпраздновать до победного, а завтра с утра — после бодрящего кофе и яичницы — разъехаться по домам. К слову, аргументом «за» выступил прогноз погоды, предупреждающий о тропическом циклоне, который накроет часть южной Англии на целые сутки. От подобной иронии Нацу не сдержался и горько усмехнулся.       Сначала Саб, потом Посейдон, теперь — резкое ухудшение погоды. И всё это только от одного — даже толком не реализованного! — слуха о том, что Анубис затеял чуть ли не революцию против жатвы. Все это время — минимуму с десяток столетий — Нацу мирился с жатвой: молчал, старался не подавать виду несогласия и верил в то, что решение Амон-Ра тогда — действительно выход из плачевного положения.       Собирал информацию, искал зацепки и альтернативы, как можно изменить правила жатвы и делал вид именитой покорности слову высших. Нацу не хотел привязываться к людям, оставлять после себя потомков и жертвовать драгоценным временем — чтобы не жалеть, чтобы не передумать и чтобы не столкнуться с чем-то, что может «очеловечить».       Однако… Люси — первая человеческая жена, а Нэнси — долгожданное дитя, чье рождение стало для Драгнила чудом. Блуждающие по Девяти Вратам загробного мира души были напоминанием о том, что все люди смертны и все всегда заканчивают одинаково. Что смерть — единственное, вечное и неотъемлемое испытание для человечества.

А жизнь — дар.

Нэнси — дар.

      В этот раз что-то поменялось: начиная от мыслей о перевороте, заканчивая отношением к людям.       Нацу, ласково коснувшись детской макушки, пригладил светлые волосы, небрежно собранные в косу. Напавшая из ниоткуда меланхолия напомнила ту, что была в стенах Дуата. Будто бы Нацу обречен, будто бы происходящее — всего лишь чья-то мечта, о которой Анубис слышит в качестве исповеди прямо во время суда.       Он, нахмурившись, приобнял девочку за плечи, позволяя ей прижаться к нему полностью. За окном стоял буйный ветер и холод ночи. Нэнси — крохотная, хрупкая и уязвимая — морщилась, причмокивала, терлась щекой о его свитер и, будто бы пугливый зверек, искала защиты в отцовском тепле. Крепко обнимала. Сладко улыбалась через сон.       Раньше Анубис никогда бы не решился на что-то столь серьёзное и отчаянное, как вынос предложения о реформе жатвы на общем сборе совсем скоро.       Еще раньше — он никогда бы не смирился с мыслью о каком-либо неподчинении высшим Богам и воле самого Амон-Ра.       Сейчас же — чтобы защитить таких же смертных детей как Нэнси, чтобы не отбирать у людей судьбы, как это было сделано с настоящим Нацу Драгнилом — Анубис позволит себе отойти от собственных же правил. Готов быть не только покорным и беспристрастным стражем весов.       Человеческая жизнь — такая, какая она есть — вот причина этих мыслей. Нэнси же — мотивация поступать безрассудно, но правильно, по совести.       Вдруг послышался тихий стук. В дверном проеме стояла Люси, нежно улыбающаяся увиденной картине: в своем мешковатом персиковом свитере, с этим глупо-цепляющим за душу выражением лица. Женщина кивнула в сторону, якобы намекая, чтобы Нацу вышел на небольшой разговор, поэтому Драгнил аккуратно опустил детскую ручку на подушку и бесшумно поднялся.       У самой двери Нацу бросает в сторону Нэнси тоскливый взгляд. Губы тронула горькая улыбка: девочка, сильнее прижавшись к подушке, шепнула трогательное «пап». Но Драгнил, опустив взгляд в пол и на секунду засомневавшись, все же уходит, тихо потянув за собой двери.       Перешагнув порог, он застыл, оставив маленькую щелку в комнату. Тяжко выдохнул, чувствуя из ниоткуда взявшиеся тяжесть и сожаления. Дернул дверную ручку на себя и обернулся к стоящей у балкона Люси. Руки кололо и холодило: на улице было холодно и ветряно, отчего — с непривычки — Нацу недовольно сморщился и сильнее натянул рукава старенького растянутого свитера, валяющегося в машине как раз для таких случаев.       — Ты как?       Нацу поравнявшись с Люси, опешил от вопроса буквально в лоб. Пусть и удивился, но постарался не подать виду, чтобы не заставлять её волноваться или переживать. Люси всегда была такой — заботливой и внимательной к деталям, поэтому ждать от неё чего-то подобного — закономерная штука, о которой Нацу как-то не подумал. Женщина все с той же характерной только ей лаской коснулась его щеки и мягко скользнула от уха до подбородка.       Драгнил, вглядываясь в выбившуюся светлую прядь ее волос, упавшую на приоткрытую воротом ключицу, старался не выдавать своего внутренних переживания и опасений насчет будущего.       — О чем ты?       — Мм… Не знаю, просто… Показалось, что ты подавлен.       — Все хорошо, Лю, не переживай.       Люси улыбнулась и опустила голову к перилам. Воды Ла-Манша были неспокойными, но не буйными: водная гладь рябила от ветра, а невысокие волны прибивались к берегу хаотично.       Супруга, прижав губы, сомневалась — это было видно. Люси всегда говорила, что ей не нужно слишком много, чтобы понять, что с Нацу что-то не так. Ей не нужен повод, ссора или криво сказанное слово. Хватит одного лишь взгляда и колкого ощущения, будто Нацу просто отдалился — уходит в себя на долгое время, а после возвращается как ни в чем не бывало.       И в такие моменты, Люси всегда старалась быть рядом: без слов и просьб открыться. Она всегда приходила в спальню и предлагала лишь тихие объятия, будто бы чувствовала, что слова здесь излишни. Или то, что слова в случае Нацу — не тот способ, которым можно объяснить каждую причину меланхолии, обычно нападавшую прямо как грозы в Англии: неожиданно, но почти прогнозируемо.       — Правда, Люси, все хорошо. Это не то, о чем стоит тревожиться.       Она подняла взгляд: сначала растерянный, а после — резко категоричный.       — А я буду тревожиться. Даже если не знаю, в чем дело.       — Лю…       — Я знаю тебя лучшее всех, Нацу и мне… Больно видеть тебя таким, особенно, когда я хочу помочь.       Драгнил видел, как она оттянула рукава свитера и спрятала в них дрожащие от холода пальцы. Видел, как жевала губы и смотрела себе же под ноги, потому что всё это время была в растерянности. Видел и чувствовал ответственность, совестное напоминание о том, что брак в понимании людей больше, чем просто совместная картинка в книжке по мифологии.       В Пантеоне брак считается не больше чем стратегическим ходом и заключением выгодного союза, в последствии которого может получится божок или два. Здесь же понятие брака затрагивает не только исключительно статус и привилегии, а нечто большее — нечто… Сокровенное, будто бы принятое у богов одно из таинств.       И Люси стала тем человеком, которому Нацу — при всем желании — мог бы открыться, но из-за глупой боязни попасть под раздачу, Драгнил уперто молчал, ограждая и её, и Нэнси от всего этого. Их семья — ценнее Дуата и ждущих Анубиса весов Равновесия. Ценнее древнеегипетского Пантеона и пресловутых обязанностей, которые до поры до времени были едва ли не смыслом жизни.       Поэтому доверить им это, показать, что есть и другая сторона медали их реальности… Было бы чем-то неправильным, кощунственным, как бы сильно Нацу их не любил.

Незнание — спасение.

      Машинально подхватив ее руки в свои, Драгнил толком не заметил, как Люси упала в его объятия. Очнулся только после того, как ее холодный нос коснулся его шеи, а ласковый, дрожащий голос заставил его самого остепениться. Тепло, окутавшее практически мгновенно, отдалось волной по всему телу.       — Я не буду просить тебя довериться, просто пообещай, что будешь рядом.       — Боишься, что я могу исчезнуть?       — Если я скажу «да», насколько сильно я буду звучать в духе параноика?       Легкий смешок разбавил атмосферу, понемногу сбавив первоначальное напряжение. Люси, обхватив его спину, прижалась сильнее и едва слышно закряхтела. Нацу, уткнувшись носом в её волосы, наслаждался негой, поселившейся где-то в сердце, чужим размеренным дыханием и ощущением, что он в безопасности. Будто бы проблемы, жатва, Посейдон и вероятно нависшая опасность где-то вдалеке, как и надвигающийся к завтрашнему обеду по прогнозам синоптиков циклон…       Где-то не здесь. Не в этой реальности. Не с Нацу, который в глубине души начал забывать, что это — всего лишь смертное тело, а он сам — Анубис, никак не человек.       Люси была персональным убежищем и спасением от гнета собственных мыслей, к которому слишком быстро привыкаешь. Она была манящей и такой необходимой, но…       — Эй, Люси…       — Да?       — Я люблю тебя. Очень.       Нацу прижал ее сильнее, утыкаясь едва ли не шмыгающим носом в изгиб плеча. Люси хохотнула привычно-смущенно, позволяя обнять себя крепче. Её руки — ласковые и холодные — коснулись шеи и мягко скользнули вдоль спины. Она, нашептывая трогательное «и я тебя, даже не представляешь, как сильно», оставила легкий поцелуй чуть выше виска. И еще один, и еще.       Неспокойные волны Ла-Манша сносило ветром вдоль гравийного берега до самого скалистого подъема.       Губы Люси были теплыми, а касания — бархатными. Её голос, доносящийся мычанием и будоражащим естество нашептыванием его имени — пленительным. Поцелуи — долгие, сладкие и такие хаотичные — сводящими с ума. Мягкие руки, скользящие по коже, подрывали внутреннее спокойствие, а аромат, принадлежащий только ей одной, не взирая на дорогие парфюмы и легкий отголосок костра, заставлял терять сознание.       Трепет в груди казался чем-то неестественным: так же как захлестнувший их обоих буйный ветер и каждое «я люблю тебя», срывающее с губ. Они, позволившие себе отдаться тягучему поцелую, были частью чего-то большего. Большего, чем Вселенная, иерархия человечества и Богов.       Каждое сказанное слово в перерыве между томительными вдохами-выдохами казалось доверенной тайной, а ласка, согревающая лучше, чем старенькие свитеры и опаляющее кожу дыхание, — благословлением.       Каждый раз, когда их взгляды встречались, Нацу понимал, что Люси и Нэнси — единственное, что имело значение в круговороте дилемм. Единственное, что могло вызвать такой шквал эмоций: от всепоглощающей любви до чувства полноценности. Единственное, что хотелось защитить от всего мира, даже от Высших, которые в разы могучее стоящего под ними Анубиса.

И единственное…

Что было неправильным.

      Ведь где-то там, танцуя в потоке ветра, Джувия дала волю не только распустившимся кудрявым волосам, а и внутренней стихии, требующей веселья. Вода ударялась о низкие скалы, обрызгивая небольшую полянку с травой и вальсирующую саму с собой Посейдона.       Движения её рук — плавные и изящные — шли по направлению ветра, будто какое-то колдовство. Крупные камешки стучали под подошвой летних кроссовок, а край пушистой кофты, наспех накинутой сверху, подкидывало в воздух парусом. Вода шумела, прибывая и отбывая хаотично, созвучно с напеваемой гостьей колыбелью моря.       Секунда — волна поднялась выше, две — заполнила весь берег необузданным потоком, даже не задев улыбающуюся Джувию. Её взгляд — холодный, в глубине бушующий — поднялся к затянувшимся над небом тучам. Тяжёлые, клубистые, громыхавшие. С губ сорвался смешок, а руки тянулись к верху, пытаясь дотянутся до небес и проблескивающих молний.       — Я ведь предупреждала, глупый….

Это все было неправильным.

***

24 августа, 2021 года

      Молния ударила резко, целясь в верхушку самого высокого в ближайшем радиусе дерева.       Грей старался по-быстрому закрыть домик, а Джувия в сумасшедшей спешке сносила в машину пакеты с посудой и мусором. Ла-Манш, разбушевавшись, зверел в такт каждому предупреждающему громыханию в небе, но страшно не было.       Люси, подогнав ближе машину, помогала Нацу загружать багажник, попутно проверяя не забыли ли чего в комнатах. Драгнил отшучивался, что еще чуть-чуть и можно будет спокойно сесть в машину и включить печку, да и надобность душа по приезде отпала, ну а Грей, поддерживая каждые «хи-хи» да «ха-ха», язвительно напоминал, что сейчас всего лишь двенадцать часов утра, а по не до конца размытым дорогам еще доехать надо.       Во всей этой беготне чувствовалась атмосфера веселья, отчего насквозь промокшая одежда и неприятное липнущие к лицу волосы были чем-то незначительным. Ребята, суетясь и перекрикиваясь о шампурах и красивой скатерти, которую Джувия купила по скидке в недавно открывшемся магазине со всякими кухонными штучками, даже не заметили, как небо полностью затянулось темным полотном, а ветер усилился.       На берегу стоял шквал: природа бушевала, злилась, унося оставшиеся на гравии-песке следы, тянущиеся змейкой у захода к воде.       Люси, струсив покрывало, найденное в багажнике, бегло оглянулась в поисках Нэнси. Девочка все же была уязвимой перед простудой, поэтому, с учетом ухудшающихся погодных условий и скорого отъезда, нужно было её найти и как можно скорее укутать. Однако женщина, тщательно осмотрев местность, вздрогнула.

Нэнси рядом не было.

      Нацу, открывший заднюю дверь, чтобы разместить в салоне корзину с остатками фруктов, конфет и упакованного в лоток торта, думал о том, как бы аккуратнее выехать и не сесть в просевшей почве где-то посередине пути домой. Бурча про себя что-то о лопате и вере в то, что их пронесет, так как непогода еще не смогла навредить дороге слишком сильно, Драгнил заметил взвинченное состояние Люси только сейчас.       — Что-то случилось?       — Ты видел Нэнси?       — Она ведь вместе с Сильвером в беседке.       Люси, вздернув бровью, переглянулась с Джувией и Греем, которые переговаривались с Сильвером, давно сидящим в машине. Мальчик, прижимающий небольшой рюкзачок, попивал укутывающийся дымкой чай из термокружки, попутно тому, как родители суетились около багажника. Нацу дрогнул.       Должно быть Нэнси сидит рядом — она ведь всегда вьется хвостиком около Сильвера, значит и сейчас сидит там, наверное, ждет, когда родители закончат со сборами. Да?

Так ведь?..

      Люси, откинув покрывало на запихнутые в багажник сумки, подошла к Джувии и, прижав руку ко лбу, что-то спросила. Находясь всего в пяти-шести метрах от них, Нацу все же уловил тревожные нотки в голосе супруги и нарастающую внутри нее панику. Джувия, окинув взглядом заднее сидение и озадаченного Сильвера, пожала плечами, тут же оговорившись о «брось, она где-то здесь, сейчас мы её найдем».       Но эти «все будет хорошо» были бессмысленными и не нужными в момент, когда Нацу и Люси накрыло осознание, что ребенка нет. Ни здесь, ни в закрытом домике, ни в машине Фуллбастеров. Нэнси, будучи шумным и неугомонным ребенком, всегда была на виду, а здесь…       Родительское чутье забило тревогу.       Люси, попятившись назад рефлекторно, едва ли не упала. Джувия вовремя подхватила её под руку, стараясь утешить хотя бы словами и убеждениями, мол, «да найдется она, не переживай так сильно». Люси понимала, что Нэнси могла заиграться или спрятаться и, да, Джувия права — куда она денется, если вокруг только домик и лес, а за прошедшие три дня мимо проезжала только одна машина — и то, в сторону выезда.       Но что-то внутри заставило Люси побледнеть. Нацу, среагировавший моментально, крикнул Грею, что сейчас вернется.       — Все нормально, не паникуй преждевременно. Я пойду поищу её около беседки.       Бьющий в лицо ветер не отвлекал, а просто забылся на фоне задающегося в сотый раз вопроса «Где Нэнси может быть?». Нацу, бегло осмотревший все углы и прикинув, куда мог спрятаться одиннадцатилетний ребенок, спустя всего минуты три-четыре, остановился посреди территории и принялся думать. Непогода и ощущение, мол, «поздно спохватились» нагнетало в два раза хуже, чем перепуганная Люси и читающаяся в её глазах беспомощность.       Нэнси, будто заводной цыпленок, всегда бегала и прыгала, звонко смеялась — и это ощущение постоянного шума успело стать привычкой. В спешке сборов и тревоге насчет безопасной поездки домой, Нацу даже и не заметил, как дочки рядом нет. Буквально только что она задорно напевала песенку, спускаясь вниз по винтовой лестнице, а Нацу тихонько посмеивался с того, как весело подпрыгивает рюкзак-барашек за её спиной.       А сейчас — её и след простыл. Фантазия начала накидывать самые безумные развязки событий, начиная от голодных диких животных, заканчивая игрой в прятки в недрах леса, после которых единственный выход — вызов поисковой команды с собаками. Нацу упорно гнал от себя наихудшие мысли, стараясь думать о том, что Нэнси в шутку спряталась под машиной, чтобы в нужный момент выпрыгнуть и хорошенько так напугать, но…

.

      — Эй, Люси, да в порядке она. Что с ней может случится за какие-то десять минут?       Джувия, растирая плечи Люси, старалась быть ей поддержкой. Сильвер, волнительно оглядывающий местность, опасливо выглядывал из машины. Мальчик, кусая губы, пытался вспомнить, где он видел подругу в последний раз: кажется, она оговорилась о том, что забыла какую-то игрушку на берегу, но в то, что она там задержалась дольше, чем на мгновение не хотелось верить.       Она ведь могла заскочить в дом до того, как его отец его закрыл. Могла забраться на дерево, чтобы осмотреть окрестности во время непогоды, как они это делали постоянно в тайне от родителей. Могла… Просто пошутить и возможно она сейчас прячется где-то здесь.       Сильвер, кинув маме что-то о «я помогу папе», выскочил из машины, не смотря на тяжелый вздох Джувии. Она, незаметно наблюдая за тем, как сын бегло осматривается и заглядывает под машину, мысленно подумала о том, что завтра придется лечить насморк и кашель. Пусть сейчас и был август, да и в такую непогоду возле воды всегда было довольно холодно, Сильвер, не взирая на вероятные последствия на свое здоровье, вызвался добровольцем на поиски.       И в этом Джувия не могла его переубедить, ведь он перенял эту упертость от нее, так что пришлось просто качнуть головой и сочувственно приобнять Люси.       — Ты чересчур сильно переживаешь. Я уверена, что с ней все в порядке.       Люси, сидя рядом на краю багажника их черного Форда, даже и носом не шмыгнула. Держала руки сложенными под грудью и смотрела куда-то под ноги, перебирая варианты, куда могла пойти Нэнси. Джувия попросила остыть, переубедила в том, что вот-вот Нацу явится вместе с хнычущей Нэнси под руку и все переживания мигом испарятся. Что Люси и её внутренний порыв побежать проверять домой — будет излишеством, ведь Нэнси на то и ребенок, чтобы заиграться.       Да и Грей трижды проверил дом, прежде чем его закрыть — чего туда лезть?       Сам же Фуллбастер оговорился, что после того, как он разберется с лодкой и рыбацкими принадлежностями, пойдет и обязательно проверит еще раз — он же старший следователь, который работает в отделе по поиску без вести пропавших, в конце концов. К тому же сейчас Грей был чересчур спокойным даже для самого себя: вероятно, так же как и Джувия, был уверен в том, что буквально через мгновение Нэнси появится на горизонте вместе с раздраженным Драгнилом, отчитывающим её всю дорогу к машине.       Паниковать в таком деле — последнее, что нужно делать, ведь никаких предпосылок к чему-то по-настоящему хреновому за весь трёхдневный отдых не было, верно?       Но Люси наравне с пропавшей Нэнси беспокоило еще кое-что.       Рука Джувия на её предплечье дрогнула, когда Люси подняла голову, встречаясь с подругой взглядом. Непривычно холодным, несвойственным бывшей Хартфилии.       — Можно вопрос?       — Эй, Лю, ты меня здорово пугаешь сейчас.       Люси, ответив лишь надменно вздернутой бровью, не собиралась идти на попятную. Прямо сейчас выдался идеальный момент, для того, чтобы уточнить детали одного события без присутствия Нацу. Грей и Сильвер заняты складыванием всех удочек, снастей и прочей рыбацкой дребедени, а Джувия, сидящая под боком, как нельзя кстати отреагировала озадачено.       Джувия, замешкавшись, привычно-недоуменно качнула головой и криво улыбнулась. Люси же, отставив в сторону сомнения, продолжила со все тем же неприсущим ей хладнокровием.       — О чем вы с Нацу говорили тогда на кухне?

.

      Нацу, хватаясь за голову, не обращал внимания на то, насколько сильно он промок. Паника нарастала с каждой пройденной секундой и с каждым проверенным закоулком на всей территории. Он, оглядываясь и стараясь сдерживать нервную отдышку, не знал, куда идти дальше. Где искать.       Была мысль вернуться назад и поискать около леса, вдоль дороги или и вовсе выдохнуть, потому что за это время Нэнси вполне могла найтись, но здравомыслие его отрезвляло моментально: если никто не вернулся, чтобы оповестить Нацу о том, что ребенок нашелся, значит и возвращение обратно будет сравни реальному поводу насторожиться.       С момента пропажи прошло приблизительно минут десять-пятнадцать, ведь в памяти все же всплыл момент, что Нэнси маячила где-то около выхода в сторону берега, как раз за несколько минут до вопроса Люси о том, где ребенок. Но за десять-пятнадцать минут могло произойти всё, что угодно, черт возьми!       Дождь, обдающий холодом лицо, стекал по щекам и подбородок струйками. Нацу, если честно, не мог сейчас думать о чем-то кроме Нэнси и её безопасности, поэтому откровенно плевал на себя и свое состояние. В голове пульсировала отчаянная мысль, что сейчас — вот прям в следующую секунду — светлая макушка дочки покажется в ближайших пяти метрах, но отчего-то эта секунда все не наставала.       С губ сорвался тревожный, прерывистый выдох, позволяя настойчивым каплям дождя попасть в рот.       Внезапно раздался лай — до боли знакомый. Нацу, подняв голову и найдя черное пятно около берега, сощурился. Стена дождя и бушующие воды Ла-Манша туманили горизонт дымкой, но даже с такой откровенно хреновой видимостью Драгнил заметил черного Саба, стоящего на самом краю. Существо склонило голову вниз — туда, где находился маленький кусочек пляжа. Туда же, где Сильвер и Нэнси частенько сидели в перерывах между завтраком и обедом.       В голову ударила паника, а ноги сами сорвались с места.

.

      — О чем ты?       Джувия, недоуменно выгнув брови, попыталась отвлечь настороженную Люси смешком. Даже Грей, упаковывающий остатки багажа и стоящий всего в пяти-шести метрах от них, насторожился, вслушиваясь в разговор, будто бы тоже обзавёлся резким интересом к тому, что произошло в первый день.       Люси была непреклонной: буравила взглядом и злилась.       — Не притворяйся, будто бы этого не было, Джувия. Пусть я и старалась игнорировать твое странное поведение, но я знаю Нацу лучше, чем ты думаешь. И заметить то, каким он тогда вышел из дома было не трудно.       Фуллбастер позади, напрягся, машинально сбавляя темп сборов.       Джувия усмехнулась: её лицо изменилось буквально за секунду, дав волю непривычному ехидству и подозрительности. Люси не дрогнула, пусть и замешкалась на секунду — внутри бесновалось чувство уверенности в том, что ей все же не показалось. Нацу действительно резко поменялся, стоило Джувии уйти на кухню на какие-то минут пять.       И причина — вот она! — вскроется прямо сейчас, ведь такое предвкушение Люси видела на лице подруге единожды: когда тогда еще Хартфилия по-пьяни доверилась ей о том, что Нацу временами кажется странным, особенно, когда речь заходит о работе.       Рука Джувия, до этого утешающее поглаживающее предплечье, резко сжалась, отчего Люси ойкнула. Ухмылка стала шире, а сама Джувия пугала, будто Люси своими руками сдернула с неё маску этакой идеально-идеальной подружки. Внутри все похолодело, а взгляд рефлекторно метнулся в ту сторону, куда ушел Нацу.       — Ты точно хочешь знать?

.

      Нацу, аккуратно спустившись вниз, на берег, плюнул на то, как его кроссовки моментально окунулись в прибывающую воду. Пусть было холодно и немного страшно, опасения за Нэнси в разы превозмогали. Саб, стоящий совсем рядом, сопровождал хозяина, разнюхивая что-то на песке-гравии.       Драгнил, вытерев рукавом свитера лоб, попутно убирая прилипшие к коже волосы, следовал за существом, полностью доверившись его нюху. Сабы, помимо защитной функции, были отличными помощниками, прислуживающими исключительно Анубису, так что прямо сейчас это свирепое существо как нельзя облегчило задачу и ускорило поиски.       Как тут… Саб, забежав за небольшой камень в углу пляжа, вышел со знакомым ботиночком в пасти. Подбежал и послушно вложил обувку в рефлекторно протянутую руку. Пес гавкнул почти оглушительно, отметая громкие звуки дождя и прибывающих, буйных волн Ла-Манша на второй план. Его острая морда металась от ошарашенного Нацу, до бушующей воды охватывающей весь относительно небольшой берег.       Но Драгнил, едва ли — с большим трудом — держащий равновесие, рассматривал знакомый ботиночек, который буквально два дня назад достал из-за стенки обувного шкафа, попутно отпуская саркастические шутки в сторону неорганизованности Нэнси. Розовый — сейчас тусклый, измазанный песком и мелким гравием — покоился в руках, как археологическая находка. И обычно такое сравнение не сулило ничего хорошего.       Саб резко сорвался с места, отгавкиваясь. Нацу, ведомый чем-то в тот момент необъяснимым, неосознанно поплелся за собакой, даже не задумываясь куда и за чем он идет. Волны обдавали ноги по колено, а самая высокая волна — кажется, по счету девятая — накрыла по пояс. Смертоносная стихия не пугала, ведь Драгнил привыкший к холоду и дискомфорту, думал о другом.       Смотрел на обувку, пытаясь осознать, что Нэнси не шутит. Не прячется. Не хихикает за ближайшим камешком, наблюдая за тем, как папочка отчаянно пытается вдохнуть и не задохнуться.       Казалось бы, что может быть хуже, осознания того, что все те безумные фантазии и наихудшие развязки, поданные на блюдце собственной фантазией — вполне себе могут оказаться правдой? Ведь — вот оно — доказательство того, что процент глупых пряток или любой другой детской забавки резко опустился к порогу десяти.

Что же может быть хуже?

      Ботиночек выпал из рук, а по телу прошла дрожь — колкая, ледяная, ничуть не ободряющая. Саб, заскулив, переминался с лапы на лапу и прижимал уши к голове.       Доказательство того, что это не просто теория, а реальность. Ведь увидев россыпь потускневших волос у скал и лежащую сжатой серую детскую ручку, раз через раз накрываемую волной, внутри Нацу все разрушилось. И мысли о поездке домой и все те бурные фразы о «чем ты думала, когда убегала?!». Рухнуло. Разбилось. Упало куда-то в глубь осознания, что этот милейший комбинезон с вышитым сердечком смотрится просто отвратительно.

Жутко. Больно. Страшно.

      Дальше все было как в тумане: белая стена окружила остатки сознания, а все, что всплывало перед глазами — картинка, как собственные трясущиеся руки вытаскивают тело ребенка и прижимают к себе слишком сильно. Её кожа была неестественно бледно-серой, а ранее мягкие волосы, мило пушащиеся после ванной — тусклыми, грязными и слизкими.       Она не шептала трогательное «папа». Не обнимала в ответ. Не бурчала какие-то хитрости, мол, «а можно мне вон то миндальное печенье, которая мама купила к завтраку?».       Нэнси, словно уснула. Безмятежное лицо выглядело просто уставшим, будто бы она снова проспала несколько часов в машине, но никак не…       Никак не…       Мысли о реанимации и попытке вернуть к жизни пришли потом — когда настигло осознание, что Нацу опоздал. Когда ручка в его ладони не грелась, а неоднократные попытки обогреть её за плечи заканчивались одним и тем же — слезами и мольбами открыть глаза. Горло сжимал хриплый крик, а ноги — резко подкосившееся — не могли даже подняться, чтобы выйти на сушу.       Нацу не знал, сколько он просидел вот так — на берегу, в воде, с холодной Нэнси. Нацу не знал, сколько времени прошло и его не волновало, почему никто не пришел проверить, почему же он отсутствует так долго. Нацу не знал, как встать, не знал, как вдохнуть так, чтобы дыхание не перекрывали дождь вперемешку со слезами. Не знал, что сделать и к кому стоит обратиться, чтобы спасти единственное, что имело значение во всем этом дерьмовом мире.       Жизнь Нэнси — такая недолгая и такая хрупкая — разбилась, словно хрусталь, осколки которого Драгнил отчаянно пытался склеить. А он, будучи её отцом, будучи Богом Смерти и Стражем Дуата — Загробного Мира, ничего не смог сделать, чтобы её спасти.       Чтобы вытащить несчастного ребенка из лап гибели, как и подобает тому, чьи возможности в понимании «чуда».       Нацу помнил свой крик, который звучал будто не его собственный. Помнил, как обжигали слезы и как все вокруг заполонил какой-то неестественный — несвойственный ему — страх. Драгнил слишком резко столкнулся с реальностью, когда осознание, что все люди — смертные, заиграло в иных красках. Когда до этого известная константа стала чем-то страшным, жутким.       Будто бы Нацу пережил это впервые — без привычного облачения, золотых иероглифов на теле, верного посоха и послушных Сабов, следующих за ним по пятам все Девять врат. Будто бы он сейчас не страж и не беспристрастный Анубис, которому смерть — лучший друг, а не нечто чуждое и мучительное. Боги создают и рушат судьбы. Люди верят, что у них есть выбор, в то время, когда у них нет никакой власти: ни над жизнью, ни над смертью.       За спиной послышался смех — звонкий, выделяющийся на фоне усилившегося дождя и собственного оглушительного крика. Нацу, оторопев, замер от осознания того, кто смеется. Бросив неуверенный — ошарашенный, испуганный — взгляд за спину, он увидел Джувию.       Довольную, до жути радостную, едва ли не танцующую. Сначала в глаза бросилась её широкая улыбка, а после что-то другое — более темное, более броское, окрасившее её одежду. Драгнил помнил, что она любительница ярко-оранжевых и желтых оттенков и сегодня утром она как раз красовалась перед Люси светло-оранжевой толстовкой, оговариваясь о скидках и «представляешь, последний размер».       Но в этот раз тусклый от воды оранжевый забывался на фоне ярко красных пятен — брызг — укрывших всю Джувию с ног до головы. Багровый сочился рекой по её телу, будто бы что-то неестественное. И эта неестественность резала глаза, наталкивая на самые… Жуткие догадки.       — Я ведь говорила! Я предупреждала, чтобы ты бросил эту глупую затею, Анубис! Посмотри, что ты наделал!       Она кричала — истошно, срываясь на хрип. Её руки дрожали — пусть еще секунду назад Нацу подметил, как трезубец вывалился из её пальцев на землю. Её волосы — кудрявые, спутавшиеся в кровавое-слизкое месиво, липли к её одежде и бледному лицу.       Улыбка спала с лица — также резко, как и осознание, пробившее Нацу слишком внезапно. Была ли Джувия довольной, как показалось на первый взгляд? Была ли её улыбка — такой же ехидно-задорной, как это было всегда?       — Ты — виноват! Ты вынудил меня пойти на это, сукин ты сын!       Джувия кричала. Громче, чем Нацу показалось на первый взгляд. А эта несвойственная ей дрожь была лишь очередным доказательством, что прямо сейчас что-то пошло не так. Что-то произошло. Что-то грянуло как эти громовые тучи и нарастающий шторм — также внезапно.       Джувия кричала. Не от того, что Нацу, будучи Анубисом, виноват в своей позиции насчет жатвы. Не от того, что она, будучи Посейдоном — была первым доверенным лицом Зевса, которая верила, что жатва — действительно выход. Не от того, что они, зная секреты друг друга, пытались бороться.       А от того, что и он, и она — оставаясь по разные стороны баррикад, в конечном итоге, оказались в списке проигравших. Здесь, на южном берегу Англии. В украденных более десяти лет назад смертных телах.       — Ты! Ты-ы!       Молния ударила неожиданно. Посейдон упала на колени и, сжав руками мокрую землю, рвала траву с корнями. Билась кулаками и рыдала громко-громко, срывая голос в обреченном «Сильве-ер». Молния ударила во второй раз — прямо над водами бушующего Ла-Манша.       Нацу, поражённый безумной догадкой, подхватил Нэнси и спешно вынес её на сушу. Она — податливая и чересчур легкая, сливалась с окружившими землей и водой, словно те были частью её самой. Руки дрожали, опуская растянутый ворот свитера и лямки комбинезона до плеч. Серое, бледное тельце казалось крохотным и ненастоящим, словно восковым, но Драгнил беспокоился отнюдь не об этом.       Руки — онемевшие и ищущие за что ухватится, чтобы не упасть — коснулись правого плеча собственного ребенка.       — Ты сделал их жертвами! Если бы не ты, Зевс бы не принял меры! Зевс бы…!       Ничего вокруг не существовало. Только отдаленный свист ветра и едва ощутимый холод в ногах, стоящих в воде. Джувия, истошно кричащая о Зевсе и наказании, винила во всем Нацу, потому что даже она, будучи самой верной шавкой старшего брата-Громовержца, попала под раздачу.       Ведь Зевс был из тех, кто не мелочится. Зевс был тем, кто, не раздумывая, дал согласие на возвращение варварских традиций. Зевс был тем, кто почитал порядок и ставил свои ценности превыше какой-то совести и возможных альтернатив.       И раз Анубис и Посейдон превысили свои полномочия, очеловечившись едва ли не полностью.

Наказание было для них обоих одинаковым.

Одинаково жестоким.

Если Боги настолько всесильны, а люди — никчемны и созданы лишь для утехи…       Ягнятами может быть кто-угодно: дети, старики, полубоги.       На правом плече Нэнси красовался вырезанный в плоти анх — египетский крест бессмертия, служащий основным атрибутом Анубиса.       На правом плече Сильвера — греческий трезубец Посейдона, символизирующий тройное свойство воды: текучесть, плодовитость, питательность.

Тогда… Был ли у них самих — у высших существ, именуемыми бессмертными — выбор?